palaman

За кулисами Столетней войны


  • Англия против Франции?
  • 1204 год
  • Венеция во главе латинского мира (1216-1235)
  • «Нейтралитет» Венеции. Мир в ступоре. (1235-1250)
  • Монгольское нашествие на Европу
  • Генуя наносит удар (1250-1270)
  • Английское эхо
  • Эхо на востоке и западе Европы
  • Союз двух пауков (1270-1291)
  • Следующий раунд (1291- 1299)
  • Венгрия (1270-1299)
  • Мир вверх дном. (1299-1380)
  • Отцы и дети СРИГН (1299-1326)
  • Спонсоры из Флоренции?
  • Роль Фламандии: не объект, а игрок
  • Фландрия против Генуи
  • Милан против Венеции

  • Что касается Столетней войны – по сути неясно даже, собственно, кто с кем воевал, и зачем велась эта война. Лежащие на поверхности ответы не удовлетворяют, потому что они по-видимому просто-напросто неверны.

    Не было никакой войны Англии с Францией, потому что не было тогда ещё ни Англии, ни Франции. Не было ни англичан, ни французов. А что было? Были два королевских дома, связанных родственными узами, которые никак не могли договориться о разделе территории. Те и другие были «французами» - в том смысле, что они говорили на одном и том же старофранцузском, по-староанглийски тогда говорило лишь простонародье. Английская знать того времени была частью французской знати, а английский королевский Дом Плантагенетов – частью французского.

    Вот так французская знать "осваивала" земли англов (XI - XII века). "Первопроходцем" был Вильгельм Завоеватель, а там уж понеслось:

    Последняя карта - это междуусобная война в 1153 году; красным обозначены территории под контролем Стефана Блуаского (старофр. Estienne de Blois), внука Вильгельма-Завоевателя, синим — территории под контролем дома Анжу, жёлтым — территории, контролируемые Ранульфом де Жернона и Робертом Лестером. Все эти господа - из французской знати

    Я задался двумя простыми вопросами – кто бы спонсором Столетней войны, кто финансировал это грандиозное мероприятие? И какую выгоду он с этого имел?

    И я не смог найти ответа на эти простые вопросы.

    Я намеренно буду опираться на чисто академические, максимально проверенные и общепризнанные предания авторитетов современной исторической науки: труд Наталии Басовской «Столетняя война: леопард против лилии» и труд Джона Норвича "История Венецианской республики".

    Прежде всего надо сказать, что школьные представления о Столетней войне как о войне между Англией и Францией, которая длилась целый век - эти представления несостоятельны.

    Многовековое противостояние Англии и Франции не ограничивается хронологическими рамками Столетней войны (1337-1453), не сводится к противостоянию Плантагенетов и Валуа и в конечном итоге не является войной только лишь Англии с Францией. В сущности, это был масштабный европейский конфликт, который длился около тресот лет, в который было втянуто множество стран.

    Англия против Франции?

    В этом разделе я кратко изложу существующие общепризнанные представления о Столетней войне, чтобы избавить неосведомленного читателя от необходимости разыскивать эту информацию самостоятельно.

    Ссоры между Англией и Францией начались ещё в XII веке. Это было неизбежным следствием того факта, что герцог Нормандский, вассал короля Франции, захватив Англию и ставши её королем, остался при этом вассалом короля Франции как владелец вотчины на её территории. Так сказать, два в одном: "на Острове я суверен и король, а на материке я вассал". Такое двусмысленное положение не могло не вести к конфликтам. А особенную пикантность этой ситуации придало то обстоятельство, что земель на континенте этому вассалу принадлежало прямо-таки неприлично МНОГО.

    Вышло это так. Наталия Басовская: Само происхождение Генриха II (1154—1189, родоначальник Плантагенетов) как бы символизировало объединение Британских островов и континентальных владений. Его мать Матильда происходила из Нормандской династии, она была внучкой Вильгельма Завоевателя. Отец Генриха II был французским графом из семьи Анжу. К тому же в 1152 г., еще не будучи английским королем, Генрих женился на Алиеноре Аквитанской (1122—1204), дочери герцога Аквитанского Гильома де Пуатье, которая принесла ему в качестве приданого огромные владения на юго-западе Франции – Аквитанию… Таким образом, под властью английской короны оказалась примерно половина французских земель: вся западная их часть, кроме независимого герцогства на полуострове Бретань.

    Тесно и причудливо переплелись судьбы двух королевских домов. Особенно тревожную ноту в этот семейно-феодальный катаклизм вносило то, что герцогиня Алиенора Аквитанская была не только признанной первой красавицей тогдашней Западной Европы и богатейшей невестой, но и разведенной женой французского короля из дома Капетингов Людовика VII (1137—1180). Конечно, вся Европа знала, что инициатором развода был Людовик VII... Развод в XII в. в християнской стране был делом трудным, но оскорбленный муж добился разрешения римского папы на расторжение брака (а значит, на потерю огромных богатых владений на юго-западе, которые принадлежали Алиеноре по наследству и превосходили в несколько раз личные владения французского короля).

    "Примерно половина французских земель"! Согласитесь, что это не такая мелочь, утрясти споры вокруг которой можно не прибегая к военным конфликтам. Так что война между Плантагенетами и Капетингами была неизбежностью, а начало её - лишь вопросом времени. И как только у Франции возникла небольшая проблема с престолонаследием (на место Капетингов пришли Валуа), Плантагенеты немедленно заявили о своих правах.

    Замечу мимоходом, что английская знать говорила на французском языке. Это надо хорошенько осознать, чтобы представить себе ситуацию: английские аристократы той эпохи – это французы, завоевавшие Англию. По-английски в Англии говорило простонародье. С этой точки зрения Столетняя война – это цепочка разборок французских аристократов между собой. Братва, оставшаяся на континенте, отжала земли у братвы, которая перебазировалась на Остров. Островитяне попытались возмутиться, но в конечном итоге с треском проиграли и обиженно уплыли восвояси. Вот краткая история Столетней войны, если в двух словах и если не подглядывать за кулисы. Тут я не делаю никакого открытия, историкам всё это давно понятно.

    Однако реальная картина сложнее. Во-первых, для нас важно, что воевали не только английские Плантагенеты с французскими Валуа - в деле участвовали многие европейские страны. Прежде всего, на протяжении всех веков англо-французского противостояния союзником Франции на Острове выступала Шотландия. Стоило англичанам возобновить боевые действия против французов, как они тут де получали удар в спину с севера. И это не было случайным совпадением. Между королями Шотландии и Франции существовал военный договор, который постоянно возобновлялся.

    Наталия Басовская: Причины позиции Шотландии абсолютно ясны. Относительно большие успехи централизации в Англии привели к тому, что феодальная экспансия стала характерной чертой ее политики несколько раньше, чем в других странах. Первыми объектами экспансионистских устремлений английских феодалов при Генрихе II стали ближайшие соседи Англии: Ирландия, Уэльс, Шотландия. В середине XII в. утратила независимость часть Уэльса, в 70-х гг. началась колонизация Ирландии. На Британских островах лишь Шотландия сохраняла свою территориальную целостность и активно сопротивлялась наступлению английской монархии. В борьбе за независимость она, естественно, обратилась к поискам поддержки извне. Это совпадало с интересами французской монархии, нуждавшейся в опоре в неизбежно предстоявшей борьбе с Плантагенетами. В апреле 1173 г. французский король и граф Фландрский вторглись в Нормандию, а шотландское войско начало войну на севере Англии... Этим было положено начало долгой и сложной политической борьбе, в которой Шотландскому королевству и графству Фландрии предстояло сыграть заметную роль...

    Шаг за шагом Франция отжала у Англии основную часть её континентальных владений. Если в 1176 году королю Англии принадлежала добрая половина Франции (причем не просто половина, а лучшая в климатическом смысле половина), то после войны 1204-1208 годов за Англией на материке осталась лишь Гасконь.

    Наталия Басовская: В 1204 г. умерла Алиенора Аквитанская, кастильский король Альфонс VIII немедленно ввел войска в Гасконь, которая по договору тридцатипятилетней давности должна была отойти к Кастилии как приданое дочери Генриха II. По существу, Кастилия приняла участие в войне на стороне Франции... Путем большого напряжения сил Иоанну [Безземельному] удалось выбить кастильские гарнизоны из Гаскони. Решающую роль в этом сыграли гасконские города, которые прочно связали свои торговые интересы с Англией. Здесь впервые проявилось огромное значение крепнущих англо-гасконских экономических связей в политической судьбе французского юго-запада. Так же как и опыт военно-политического сближения Франции и Кастилии, этот фактор стал одним из важнейших в англо-французских отношениях несколько позже – примерно с середины XIII в.

    Собственно говоря, не очень понятно, почему все эти события не относят к битвам "Столетней войны". На поверхностный взгляд, они практически ничем и не отличаются от событий 1337-1453 годов, которые являются их логическим продолжением. Ведь что было-то? Просто в середине XIV и в первой половине XV века аристократическая группировка Плантагенетов попыталась взять реванш, отбив у аристократической группировки Валуа земли, которые у них отжали в начале XIII века. Оба раза они вначале имели совершенно потрясающий успех, а затем терпели столь же сокрушительное поражение. В конечном итоге Англия Столетнюю войну проиграла, в итоге потеряв вообще все свои земли на континенте, включая и Гасконь. А следом за своим сокрушительным поражением на континенте Англия и у себя на острове пережила кровавую междоусобицу, известную всем под именем "Война Алой и Белой Роз". По форме, война Роз была династической борьбой между разделившимися ветками династии Плантагенетов - Ланкастерами (Алая Роза) и Йорками (Белая Роза).

    Если разобраться во внутренней логике войны Роз, то становится очевидно, что в этой гражданской войне стороны четко разделились на "партию мира" (Алая Роза) и "партию войны" (Белая Роза). "Белые" (Йорки) были недовольны недавним поражением в Столетней войне и настойчиво требовали продолжения банкета. «Белые» и были в этой гражданской войне нападающей стороной, рвущейся к власти. Власть они временно получили, но скоро опять потеряли.

    Когда «Белым» приходилось бежать из Англии, они бежали в Бургундию, в состав которой входила тогда Фландрия. (О Фландрии и её роли в Столетней войне придется говорить особо, потому что она очень велика). "Алые" (Ланкастеры) же в то время, когда они терпели поражения и нужно было спасаться бегством, бежали или во Францию, или в Шотландию. То есть, друзья и враги были те же, просто война перешла из международной стадии в стадию гражданской. Шотландия на протяжении всей Столетней войны воевала всегда на стороне Франции, а Фландрия - на стороне Англии. Грубо говоря, «Алые» были на стороне Франции, а «Белые» - на стороне Англии. Победила же в той междуусобице дружба в лице Генриха VII (Тюдора), графа Ричмонда. В ходе переворотов и междоусобиц были в целом взаимно истреблены оба враждующих дома, а Генрих Тюдор мог считать себя династическим наследником Ланкастеров (по материнской линии), ну а супруга у него была из Йорков. Однако же при этом прибыл Генрих Тюдор на английскую землю из Франции, которая и стала окончательной победительницей в этой утомительной трехвековой тяжбе. Последняя битва случилась в 1485 году, когда последний Йорк, Ричард III, прославленный Шекспиром в одноименной драме как величайший злодей, был убит в бою, а победитель Генрих Тюдор здесь же, на поле брани, и возложил на себя сбитую с головы злодея корону Англии. На этом, собственно все разборки между Валуа и Плантагенетами и завершились в связи с окончательным истреблением последних.

    Таким образом, настоящими хронологическими границами Столетней войны надо бы считать 1204-1485 годы, называть её следует Трехсотлетней, а общий исторический смысл можно определить как выдавливание семейства враждебных французскому дому Валуа французских же Плантагенетов, хозяев Англии как с континента, так и вообще из жизни. Что и было достигнуто в полной мере в ходе «Войны Роз». В итоге же всех этих трехвековых приключений на английский престол сел в конце концов ставленник Франции, Генрих Тюдор. Вот что произошло на исторической сцене, если вкратце.

    Но при такой постановке вопроса картина получается для патриота Англии очень уж грустная, потому историки, говоря об этом конфликте, по большей части не говорят о событиях 1204-1485 годов в целом, а ограничиваются лишь одним веком, называя Столетней войной только эпоху 1337-1453, на протяжении которой Англия дважды очень и очень решительно и успешно огрызалась. Настолько решительно и настолько успешно, что она была на грани победы, и даже само дальнейшее существование Франции как независимого от Англии государства дважды оказывалось под вопросом. Ведь последний Ланкастер, Генрих VI, английский король, был и вовсе коронован в Париже как король Франции. Впоследствии он был убит "Белыми" (Йорками) в Тауэре. Это очень любопытная историческая фигура. В его судьбе сплетаются все нити Столетней войны, совмещаются все её трагические противоположности - и величайший триумф Англии в Париже и глубочайшее в её истории падение.

    Такова историческая сцена. А теперь попытаемся по возможности заглянуть за кулисы всех этих событий.

    1204 год

    Эпоха, в которую мы живем и сейчас, начинается в 1204 году - год взятия Царьграда латинами во время четвертого крестового похода и основания ими там Латинской империи. Но прежде чем рассуждать об этом, надо осознать роль Венеции в IV Крестовом походе. Современники понимали эту роль прекрасно. Слово Норвичу: Венеция завладела лучшей частью имперской территории. По условиям договора с крестоносцами ей отошло три четверти города и империи плюс право свободной торговли в имперских владениях, при этом Геную и Пизу таких Прав лишили. В самом Константинополе Дандоло потребовал целый район, окружавший храм Святой Софии, и земли патриарха, раскинувшиеся до бухты Золотого Рога. Венеции также отошли территории, дававшие ей власть над Средиземноморьем — непрерывная цепь портов, начинавшихся от лагуны и доходивших до Черного моря, включая западное побережье континентальной Греции, Ионические острова, весь Пелопоннес, Эвбею, Наксос и Андрос, Галлиполи, Фракийское побережье, город Адрианополь и, наконец, после непродолжительных переговоров с Бонифацием, крайне важный остров Крит.

    И ещё: ...Не остается никаких сомнений в том, что венецианцы, а не французы или фламандцы, и даже не сам Балдуин, являвшийся, по сути, номинальной фигурой, были настоящими победителями в Четвертом крестовом походе. Этой победой они прежде всего были обязаны Энрико Дандоло. С самого начала, со дня, когда четыре года назад на Риальто прибыли франкские послы с просьбой о помощи в своем священном предприятии, он повернул все дело в пользу Венеции. Отвоевал Зару, защитил от нападений Египет и тем самым сохранил коммерческие интересы Венеции в мусульманском мире. Он незаметно направил франкские силы в Константинополь, возложив при этом на них ответственность за принятые решения. В Константинополе его отвага вдохновила первую атаку; талант дипломата способствовал смещению Ангелов, а это позволило захватить город. Благодаря дипломатическим способностям Дандоло был составлен договор, согласно которому Венеция получила больше, чем она могла надеяться, что позволило ей заложить фундамент своей торговой империи... Наконец, побуждая франков создать в империи феодальные отношения — такой шаг неминуемо должен был вызвать дробление и разлад и ослабить ее так, чтобы она не помешала венецианской экспансии, — он тем самым вывел Венецию за феодальные рамки. Энрико Дандоло хорошо послужил своему городу. Удивительно, что венецианцы так и не поставили памятник самому великому дожу. Однако в общеевропейском масштабе он выглядит не лучшим образом. Нельзя сказать, что из-за него крестовые походы заслужили дурную славу, так как еще в предыдущем столетии они вошли в книгу истории христианства как самые черные ее главы. И все же четвертый поход превзошел все предыдущие предательством, лицемерием, жестокостью и алчностью.

    В чём же Норвич усматривает катастрофичность последствий IV Крестового похода? В политическом отношении урон тоже невозможно оценить. Хотя правление латинян на Босфоре длилось менее шестидесяти лет, греческая империя так и не вернула былой мощи и утратила влияние на бывшие владения. При твердом руководстве сильная и процветающая Византия могла бы остановить турецкое нашествие. Однако экономика ее теперь была подорвана, она лишилась части территорий, а потому и не смогла защитить себя от оттоманского нашествия. Ирония судьбы: восточные христиане пятьсот лет вынуждены были страдать от мусульманского ига, а обрекли их на это люди, шедшие под знаменем Святого креста. Людей этих от имени Венецианской республики перевез, вдохновил и повел за собой Энрико Дандоло. Из этой трагедии Венеция извлекла для себя огромную выгоду, однако и она, и ее великолепный старый дож должны нести главную ответственность за разорение мира.

    К этим оценкам Норвича мне почти нечего добавить. Современный читатель, говоря о падении Византии, прежде всего поминает недобрым словом турок и 1453 год. Но в действительности Византия исчезла с политической карты мира гораздо раньше. Да, грекам удалось на некоторое время восстановить свое государство (при помощи Генуи), но это уже была не Империя, не гегемон, а лишь одна из европейских стран. Её-то потом и завоевали турки в 1453 году. Именно в 1204 году наступила эта длительная эпоха, которую современные историки делят на два основных этапа, именуемых Возрождение и Просвещение.

    Теперь попробуем окинуть взглядом Европу того времени и осмыслим происходившие там в это время события. Венецианцы взяли Царьград (1204) руками французов, и начало XIII века – это время, когда Франция пользовалась благорасположением Венеции. А экономический, политический, да и нравственный вес Венеции в эти годы был фантастически высок. Как же это отразилось на политических событиях тех десятилетий? Попробуем их перечислить.

    У меня есть основания подозревать, что именно Венеция (которая до 1024 года возглавляла всемирное противостояние тогдашнему гегемону – Византии) в XI-XII веках поддерживала катаров – хотя бы как полезную (для Венеции) религиозную оппозицию внутри Византии. База катаров была не в Византии, а в Южной Франции - катаров Южной Франции называют обычно Альбигойцами. После взятия Константинополя катары стали Венеции не нужны, а Франция сделалась (пусть временным, но) союзником Венеции. В 1209 – 1229 годах произошел ряд событий, известных как Альбигойские войны. Был объявлен Крестовый поход против еретиков и альбигойцы были жестоко истреблены, a в 1229 году все завершилось Парижским договором. Лангедок и Прованс стали частью Франции.

    С моей точки зрения, Альбигойские войны являются одним из многочисленных периферийных последствий взятия венецианцами Константинополя. Как мне кажется, возвышение папства и усиление Франции в начале XIII века - это два взаимосвязанных процесса, причина которых в том, что Венеция уничтожила православную империю руками французов. Этот союз с гегемоном дал и папству, и Франции мощный толчок. Именно французы выступают ударным инструментом Венеции против Царьграда. Они не просто берут Константинополь, они после взятия Города ещё несколько десятилетий усердно борются с сопротивлением, подавляя бесконечные мятежи, в то время как Венеция пожинает плоды этой кровопролитной борьбы. Венеции в этот период важно поддерживать дружеские отношения как с Францией, так и с папством, которое обеспечивает Венецию религиозным обоснованием её политических запросов.

    Французы не остаются без награды: у них появляется возможность наконец разобраться с Англией, вытеснив её из её континентальных владений. Но главное здесь другое: Венеция при помощи Франции начинает наступление на Запад Европы, на территории, которыми она раньше мало интересовалась. А французскому королю это подается как забота о его, французского короля, блестящих перспективах. Как бы то ни было, я убежден, что именно от 1204 года, года падения Царьграда, по логике вещей, и надо бы отсчитывать начало трехсотлетней "Столетней войны".

    Прежде всего, немедленно, в том же злосчастном 1204 году Франция отняла у Англии Нормандию, вотчину английского короля (напомню, что Вильгельм Завоеватель изначально был герцогом именно Нормандии). В 1205 году Франция завоевала Турень и Анжу. Папство всецело поддерживает её начинания. В 1205 году вспыхивает конфликт между папой Римским Иннокентием и королем Англии Иоанном Безземельным из-за выборов архиепископа Кентерберийского. В 1206 году Иоанн Безземельный официально уступает Нормандию, Мэн, Турень и Анжу. В 1207 году епископа Кентерберийского выбирают в соответствии с волей папы Иннокентия.

    Английский король делает попытки сопротивляться. В 1208 году папа налагает на Англию интердикт (запрещены Богослужения). В 1209 году Папа отлучает короля Иоанна Безземельного от церкви. В 1211 – 1213 в Англии начинается смута, складывается феодальная коалиция против короля. В 1212 году Иоанна Безземельного отлучают от церкви вторично, а его подданных освобождают от присяги.

    В 1213 году Английский король Иоанн капитулирует и признает вассальную зависимость Англии от папы. В 1214 Англия и Франция заключают в Шеноне договор, согласно которому Англия окончательно отказывается от Анжу, Мэна, Турени, Пуату, сохраняя за собой на континенте только Аквитанию.

    Басовская сообщает следующие подробности этих событий, касающиеся истории Фландрии: В начале 1213 г. во Франции был собран большой флот для вторжения в Англию, у английских берегов произошли частные военные столкновения. В этот момент граф Фландрский Ферран объявил, что он отказывается воевать в Англии, так как он «союзник английского короля»… Здесь сказали свое веское самостоятельное слово фландрские горожане: жители Ипра и Сент-Омера поклялись в преданности Иоанну Безземельному… «И если французский король или кто-то другой запретит нам торговать в ваших землях, – писали английскому королю горожане Ипра, – мы это не выполним». Члены городского совета Сент-Омера от имени жителей города обещали «остаться верными людьми и добрыми друзьями» английского короля, служить и помогать ему всеми возможными средствами, выступить против любого, кто причинит ему зло и т. п. Письмо заканчивается той же фразой, что и послание горожан Ипра, – то есть в нем также проявляется торгово-экономическая основа растущей приверженности фландрских городов «дружбе» с Англией.

    Фландрские города того времени – как и Англия – часть торговой сети, охватывавшей города Севера Европы (в числе которых и Новгород), оформленной в 1241 году как Ганзейский союз. Всё логично. С точки зрения Басовской, суть происходящего – конфликт между двумя ветками Анжуйского дома, французскими Капетингами и английскими Плантагенетами. Фландрия тут играет второстепенную роль:

    Филиппу II (Франция) пришлось начать войну против Иоанна Безземельного весной 1213 г. с вторжения во Фландрию.

    Лично я думаю, что самостоятельную роль городов Фландрии Басовская недооценивает. Не говоря уже о роли итальянских агентов в этом конфликте. В действительности Фландрия была гораздо важнее для итальянцев, чем Англия. Там были богатые города и большие торговые интересы. А Англия тогда с их точки зрения не более чем прилагалась к Фландрии как источник овечьей шерсти. Басовская: Французские войска, поддержанные у побережья флотом, захватили значительную часть графства, но были быстро изгнаны с помощью подоспевших английских войск. Фландрия боролась за свою независимость, так давно и постоянно лавируя между Англией и Францией, что это привело наконец к непосредственному столкновению между ними на ее территории.

    На мой взгляд, это происходит не просто просто «наконец». Всё произошло как раз вовремя, вскоре после переломного 1204 года. Смена гегемона – начало коренной перестройки всей системы международных отношений. Города Фландрии использовали Англию как противовес Франции, и все эти военные действия были в первую очередь направлены именно на захват французами Фландрии. Потому что Фландрия была в сфере интересов Генуи, а Францией в этот момент манипулировала её временная союзница - Венеция. Пока, на этом этапе противостояния, Англия взяла верх, и атака французов была отбита.

    Стремясь развить военный успех, Иоанн Безземельный (Англия) приготовился к вторжению во Францию. Момент казался особенно благоприятным, потому что французский флот был разбит, и успех кампании выглядел вполне реальным.

    Но от Венеции так просто не отделаешься:

    Но здесь сказались политические последствия его конфликта с папой, который провозгласил Иоанна Безземельного низложенным, а войну против него – крестовым походом. Это было могучее оружие в руках внутренней оппозиции. В ответ на призыв короля к войне во Франции бароны потребовали, чтобы он поклялся отказаться от «тирании». Внутриполитические и международные проблемы выступали в нерасторжимом единстве.

    Когда папа предложил Филиппу Августу организовать крестовый поход в Англию, тот созвал собрание знати в Суассоне и объявил, что намерен добиваться английской короны для своего сына Людовика (апрель 1213 года). Последний обладал формальными правами на Англию как муж внучки Генриха II (Бланки Кастильской) и имел сторонников на острове. Был собран огромный флот для высадки, но накануне его отплытия Джон смог примириться с папой. Иннокентий III запретил Филиппу Августу вторгаться в Англию. Тогда королевские войска пошли на Фландрию.

    Басовская: Иоанну Безземельному пришлось капитулировать перед папой. Таким путем он предотвратил, а точнее, отсрочил гражданскую войну, но еще больше уронил свой авторитет. Как известно, условием примирения английского короля с Иннокентием III было признание папы сюзереном Англии. В октябре 1213 г. Иоанн передал «матери-церкви, апостолам Петру и Павлу и господину нашему папе Иннокентию Третьему все королевство Англию и Ирландию со всеми правами и владениями при условии освобождения от грехов как для живых, так и для умерших». Широкое недовольство в Англии показало, что папское отпущение было слабым утешением по сравнению с уроном, нанесенным престижу королевской власти, в свое время высоко поднятому Генрихом II и Ричардом I. К тому же Англия отныне должна была уплачивать в папский карман, помимо «денария святого Петра», тысячу фунтов стерлингов в год.

    Пытаясь отстоять свои позиции во Фландрии, Генуя сколачивает против Франции, подпавшей под влияние Венеции, целую международную коалицию, задействуя все имеющиеся рычаги:

    Басовская: В 1214 г. против Филиппа II Августа выступила коалиция, созданная Иоанном. В нее вошли германский император Оттон IV, граф Ферран Фландрский, граф Булонский. Это было второе после событий 1173 г. действенное вторжение международных сил в развитие англо-французских отношений. В 70-х гг. XII в. французская монархия выступила против Генриха Плантагенета, опираясь на поддержку европейских правителей, которые опасались его дальнейшего усиления… Наиболее серьезные основания для участия в антифранцузской коалиции были у Фландрии. Политика Филиппа II Августа по отношению к этому фактически независимому графству с 90-х гг. XII в. была откровенно жесткой, не оставляющей сомнений в намерении короля включить Фландрию в число административно подчиненных территорий.

    Решающая битва произошла 27 июля 1214 г. в болотистой местности близ селения Бувин. Неистовое противоборство закончилось явной победой Франции. Сражение при Бувине было очередной и, пожалуй, наиболее яркой точкой пересечения англо-французских противоречий и традиционной линии борьбы империи и папства.

    Бувинское поражение было тяжелым ударом по самостоятельности Фландрии. Участники битвы хорошо понимали, что они сражаются именно за это, а не за короля Иоанна или императора Оттона... Железная рука Филиппа II Августа заставила жителей Фландрии ощутить это достаточно рано. Победа при Бувине дала французскому королю возможность для очередного усиления политического давления на непокорное графство: граф Фландрский отправлен в заключение в Париж, срыты укрепления нескольких крупных городов, наложен запрет на сооружение новых укреплений, затребованы заложники из наиболее значительных городских общин.

    В тюрьме оказался также граф Булонский; практически оборвалась политическая карьера Оттона IV, окончившего свои дни в Брауншвейге в качестве частного лица. Из всех участников коалиции английский король непосредственно после Бувина понес наименьший ущерб. Заключенное 18 сентября 1214 г. англо-французское перемирие носило достаточно нейтральный характер… После разгрома Фландрии в начале XIII века она пока была вынуждена сохранять позицию верного вассала Франции.

    Это взгляд Басовской. У меня же битва при Бувине вызывает более сложные ассоциации.

    Прежде всего, разбираясь в логике событий XIII-XV веков, я как правило обнаруживаю, что Франция играет роль противовеса гегемону Венеции, работает на субгегемона (Геную, потом Милан), в то время как Германская Империя как правило служит интересам Венеции. Об этом мы будем подробно говорить позже.

    Хорошо, пусть необыкновенное усиление Венеции в 1204 году может быть достаточным объяснением того факта, что в эту эпоху Генуя ослаблена до такой степени, что контроль над королем Франции временно переходит к Венеции. Но каким образом и за счет чего вдруг Император оказывается в стане её противников?! Почему это вдруг он выступает против Франции, которая в этот момент тоже работает на Венецию, отжимая города Фландрии из сферы влияния Генуи? Что это за хитроумная интрига?

    Но на самом деле никакой сложности тут нет. Оказывается, в этот момент в Империи имелось ДВА конкурирующих императора. В сентябре 1211 года германские князья провозгласили императором Фридриха II Гогенштауфена. В борьбе с Оттоном IV он опирался на поддержку короля Франции Филиппа Второго Августа. В 1214 году Оттон был разбит в битве при Бувине и фактически потерял власть

    Поскольку Оттон IV де-факто действовал в интересах Генуи, то можно предположить, что, следовательно, его конкурент на звание императора Фридрих II Гогенштауфен фактически был агентом Венеции. В следующей главе я покажу, что именно так оно и было.

    Итак, в Империи в то время имела место конкурентная борьба двух императоров. И это не может означать ничего иного как отчаянную попытку Генуи перехватить у Венеции не больше не меньше как контроль над Империей!

    Ещё раз. Во время битвы при Бувине Англия и Фландрия были в сфере влияния Генуи, что логично: ведь в предыдущую эпоху основной интерес Венеции был на Востоке, где у неё происходила титаническая борьба с Царьградом. Византийское наследство было столь велико и сулило такие выгоды, что Венеция должна была сосредоточить на том участке борьбы все имеющиеся у неё резервы. А Генуя тем временем спокойно хозяйничала на Севере, контролировала Англию, создавала Ганзу, потихоньку прибирала к рукам Новгород.

    Значит, победа французов при Бувине – это победа Венеции над Генуей на одном из периферийных фронтов. И в следующей главе я покажу, что Генуе эта победа обошлась очень дорого: Фридрих II Гогенштауфен, пришедши ко власти в Империи, надолго занял силы конкурентов Венеции в Северной Италии кровавой и бессмысленной войной, в которой Венеция с удовольствием соблюдала «нейтралитет».

    Однако Фридриху II Гогенштауфену нужен был срок, чтобы войти при поддержке гегемона в настоящую силу. И у Генуи оставалось время (лет 20), пока Италия не увязнет в борьбе с Императором. За это время надо было успеть причинить Венеции максимальный вред. А Венеция времени не теряла.

    В 1215 году в Англии произошло восстание баронов, была принята "Великая хартия вольностей". Бароны в 1215 году пригласили Людовика занять английский престол. Занимая после Бувина очень сильные позиции на континенте, Филипп Август решил попытаться сделать королём Англии сына. В декабре 1215 года авангард Людовика высадился в Кенте; после первых успехов появился в Англии и сам принц, 26 мая 1216 года провозглашённый в Лондоне королём Англии (но не коронованный).

    Остается только удивляться, почему эти события не относят к "Столетней войне". Французский принц провозглашен в Лондоне королем Англии! Ничего себе? Почему об этом не рассказывают в школе?

    Людовику удалось установить свой контроль над всей восточной частью Англии. Но его положение заметно ухудшилось после внезапной смерти Джона Безземельного, личной непопулярности которого Людовик был обязан своими победами (октябрь 1216 года). Малолетний сын Джона Генрих III получил поддержку значительной части баронов и нового папы, Гонория III, который наложил интердикт на мятежников.

    Басовская говорит об этом так: Изменения в обстановку внесло обстоятельство неожиданное и достаточно случайное. В ночь на 19 октября 1216 года умер Иоанн Безземельный. Это было, как ни парадоксально, лучшее, что он мог сделать в тот момент для своего королевства. Законным наследником стал девятилетний сын Иоанна Генрих (1207—1272), коронованный через десять дней после кончины короля. Не существовало каких-либо оснований для сомнений в его правах.

    Не могу не высказать подозрение, что смерть Иоанна Безземельного была не столь уж неожиданной и случайной, как может показаться на первый взгляд. Скорее всего, добрые люди помогли ему сделать «лучшее, что он мог сделать в тот момент для своего королевства». Борьба за всяческую (например, баронскую) демократию и организация всевозможных освободительных революций - это характерный венецианский стиль.

    Венеция во главе латинского мира (1216-1235)

    Вот мнение по этому поводу современного автора, на мой взгляд, недалекое от истины: Венеция просуществовала так долго потому, что отдельные олигархи и знатные семьи находились в жестком подчинении интересам олигархии как таковой, была воздвигнута непробиваемая стена, отделявшая знать, существовавшую до 1297 года, и их преемников по мужской линии, от всех остальных, осуществлялся постоянный террор по отношению к массам и самой знати.

    Все мужчины из приблизительно 150 семей знати имели неотъемлемое право заседать в Большом Совете... Место в Большом Совете и право голоса не зависело от того, какая группировка правила бал в данный момент... "аутсайдерам" гарантировалось место в Большом Совете, и этот орган выбирал состав ключевых учреждений режима.

    Важнейшими были 120 членов верхней палаты Сената, называвшейся Pregadi, контролировавшей иностранные дела и назначавшей послов Венеции. В середине 15-го века Венеция была единственным государством, имевшим постоянные представительства при всех важнейших дворах и столицах. Сенат также избирал пять военных министров, пять морских министров (всех звали Мудрейшими), а также шесть Высших Мудрейших - министров еще более высокого ранга.

    Большой Совет выбирал Совет сорока, первоначально отвечавший за бюджет и финансы, а позднее переключившийся на уголовные дела. Большой Совет назначал трех государственных прокуроров, обладавших властью преследования любого государственного чиновника за злоупотребления, хотя дож обладал привилегией рассмотрения его дела после смерти, - штрафы налагались на его семью. Большой Совет избирал и самого дожа по невероятно изощренной византийской процедуре, смысл которой состоял в обеспечении представительного выбора. Сначала произвольно выбирались 30 членов Большого Совета, голосованием цветными шарами, откуда и пошло американское слово ballot. Эти тридцать голосовали, уменьшая свое количество до девяти, и оставшиеся девять опять выбирали группу из 40 человек. Сорок голосованием сокращали размер группы до 12. Процедура повторялась несколько раз, в конце концов оставалась группа из 41 выборщика, из которых 25 выбирали кандидатуру дожа для утверждения Большим Советом. Чуть менее сложная процедура использовалась для выбора шести советников дожа.

    Во время секретных заседаний с дожем и его шестью советниками Совет десяти мог вынести смертный приговор любому человеку как в пределах венецианской юрисдикции, так и за границей. В Венеции человека обычно душили в ту же ночь, а тело сбрасывали в Канал Сирот.

    В распоряжении Совета десяти была чрезвычайно плотная сеть осведомителей, на территории самой республики шпионаж был тотальным: содержание любого разговора олигархов и граждан становилось известным в течение 24 часов, шпионы Совета были вездесущими. Сегодня посетители дворца дожей могут увидеть отверстия для почты в форме львиных голов с надписью "для секретных сообщений", - любой мог сообщить Совету десяти о хищениях у государства и других нарушениях закона. Смертные приговоры Совета не подлежали обжалованию, материалы процессов никогда не предавались гласности. Виновные просто исчезали. Это - Д.Галковский.

    Если читателю требуется более академический источник, вот цитата из Норвича, в которой о Совете Десяти говорится, в сущности, то же самое, но в более обтекаемых словах: Обращаясь к истории, можно еще многое рассказать об этой замечательной организации и ее работе. Во-первых, она создала разведку, быстро сформировав сеть шпионов и тайных агентов по всей Европе и даже за ее пределами. Несмотря на бытующие легенды, Венеция никогда не была полицейским государством в современном понимании этого слова, но ее разведка и служба безопасности были превосходны. Меньше чем через год агент из Падуи доложил, что Баймонте нарушил условия своей далматской ссылки, вернулся в Ломбардию с двумя Кверини (один из них — священник) и затевает новый мятеж. Хотя в Венецию он не возвращался, разведка могла просчитать любые его действия на шаг вперед. Но даже Совет десяти не мог пресечь интриги опального мятежника, пока кто-то не сделал этого в 1329 году. После этой даты о нем больше ничего не слышали.

    Кто был этот добрый человек и кто оплатил его труд, история умалчивает. Можно лишь догадываться, что поскольку Совет «мог просчитать шаги действия мятежника на шаг вперед», его вообще-то могли убрать и сразу, ещё в 1324 году. Но, вероятно, жизнь беглеца была для Венеции какое-то время полезнее, чем его смерть.

    И ещё: Хотя власть его была огромна, венецианцы, привыкшие все взвешивать и проверять, приняли меры, чтобы никто не мог воспользоваться ею в личных интересах. Участников выбирал Большой совет из списков, составленных им же и синьорией. Выбирали только на год, избираться повторно запрещалось в течение года, а за это время тщательно проверялось, не было ли каких-нибудь злоупотреблений. В Совете десяти не могли одновременно присутствовать двое из одной семьи. Более того, он управлялся не единолично, его возглавляли всегда трое — capi dei dieci. На этом посту они находились в течение месяца, и на этот месяц им запрещалось выходить в свет, чтобы их не смущали слухи и сплетни. И наконец, самое важное, о чем почему-то чаще всего забывают. Члены Совета десяти сами по себе не обладали властью, они могли действовать только вместе с дожем и его шестью советниками, таким образом, число участников совета фактически доходило до семнадцати. Вдобавок всегда присутствовал один из троих «адвокатов Коммуны» (avvogadori di comun) — государственный прокурор, не имевший права голоса, но охотно вносивший предложения и дававший совету разъяснения по вопросам, связанным с законами. Совет собирался каждый будний день и, казалось, был перегружен работой. Однако эта работа не оплачивалась, а взятки и подкуп карались смертью.

    Последняя фраза говорит о Совете десяти больше, чем все остальное вместе взятое. Любой член Совета должен был быть готов к тому, что в случае чего его "покарают смертью". То есть, НЕ Совет Десяти правил Венецией. Впрочем, это и так ясно.

    Но вернемся к истории XIII века.

    Очевидно, девятилетний Генрих III, на которого возложили корону Англии в 1216-м, был задуман в Венеции как отдельный про-венецианский король, что был гораздо удобнее в смысле управления, чем объединенное франко-английское королевство, учитывая, что на Франции издавна лежала лапа Ломбардии (в данный конкретный момент - Генуи), и в будущем Франции Венеция была не уверена. Потому-то бароны вдруг воспылали патриотизмом. Басовская описывает это в таких словах: Цену «избранию» Людовика на английский трон сами бароны понимали, видимо, достаточно трезво. Но если в пику непопулярному Иоанну оно могло быть одобрено общественным мнением, то война против Генриха III выглядела в глазах населения Англии совсем иначе. Французское войско начало встречать стихийное сопротивление в юго-восточной части страны. К тому же значительная часть баронов тоже охладела к идее утверждения в Англии династии Капетингов.

    Да, национальная идея - столь благотворный идеологический инструмент, что историку трудно не воспользоваться ею даже рассуждая о событиях XIII века, о той эпохе, когда этой идеи ещё не было и в помине. Ведь автором национальной идеи является гениальный Макиавелли, который первым сообразил, что в эпоху огнестрельного оружия все решает массовость армий, а массовая армия - это слишком дорого, чтобы она могла быть наемной. И потому в Новое Время простонародье должно овладеть навыком умирать за "свою" аристократию бесплатно. К этому и сводится реальное содержание "национальной идеи", если обнажить её до неприличия. В нас она вбита так глубоко, что уже, кажется, не требует никаких доказательств. И нам трудно представить себе, что всего несколько веков назад люди были настолько трезвыми, что считали вполне безразличным вопрос о том, какой именно национальности дядя (или тётя) будет ими распоряжаться.

    Но Басовская полагает, что для англичан XIII века это было очень важно - несмотря на то, что тогдашние английские аристократы были вообще-то поголовно французами. Не будем забывать, что Англия был завоевана французами за полтора века до описываемых событий.

    Басовская замечает: Эта новая ситуация обусловила неизбежные военные поражения французов. Весной 1217 г. они были разбиты на суше (битва при Линкольне) и на море.

    Я полагаю, "новость" ситуации была в том, что власть над Англией (временно) оказалась в руках венецианцев - король был ещё ребенком, а у власти оказались нужные Венеции люди. С точки зрения Басовской - в том, что Генрих Плантагенет был для англичан "своим" в отличие от "чужого" Людовика, даром что его недавно признали королем Англии. Чья точка зрения более правдоподобна - судить читателю.

    Басовская отмечает, что и позиция французского короля почему-то вдруг резко поменялась: Филипп II, в планы которого, по всей видимости, никогда не входило реальное завоевание Англии, занял очень осторожную позицию... Непременное превращение принца Людовика в реального правителя Английского королевства едва ли когда-либо было подлинной целью такого трезвого политика и властолюбца, как Филипп Август. Продолжение войны в Англии теперь могло только повредить французскому королю в глазах европейского общественного мнения. Об этом наиболее выразительно свидетельствовали решительные призывы нового римского папы Гонория III к заключению мира между Англией и Францией (вдохновитель войны против Иоанна Безземельного Иннокентий III умер на три месяца раньше своего политического врага). В ответ на призывы Людовика о помощи Филипп II уклонился от личных контактов с представителями принца, прибывшими из Англии, а затем предоставил в распоряжение сына 300 рыцарей – смехотворно мало в условиях серьезных военных поражений. У Людовика не оставалось иного выхода, кроме мирных переговоров.

    Что папа Иннокентий умер почти одновременно с Иоанном Безземельным - это факт, заслуживающий внимания. Я физик и я верю в случайность прямо пропорционально модулю логарифма вероятности того, что данное событие не произойдет. В данном случае моя вера очень слаба.

    Итак, новый папа Гонорий III внезапно возлюбил Англию, а французский король Филипп II внезапно сделался скромным и неамбициозным, а английские бароны вдруг зажглись национальной идеей. Примем это удивительное изменение настроений просто как любопытный факт.

    Основным условием мира в Ламбете (сентябрь 1217 г.) было «прощение» всех участников событий... взаимное обязательство королей Англии и Франции освободить за выкуп всех пленников... Генриху III должны были быть возвращены «все права в заморских владениях». Басовская не без удивления комментирует: Это абсолютно нереальное условие ни в малейшей степени не отражало истинного положения дел и расстановки сил. Английская корона, с трудом справившаяся с глубоким внутренним и международным кризисом, не могла претендовать на возвращение отвоеванных Филиппом II в 1202—1206 гг. континентальных владений.

    Да, это так. Это так, если считать Францию и Англию того времени самостоятельными государствами и не учитывать взаимодействия теневых фигур за их спинами. Переход (пусть кажущийся и временный) Англии под контроль Венеции делал войну Франции с Англией (пока) бессмысленной, а вполне возможная утрата контроля над Францией делала такое условие договора вполне осмысленным. Так, на всякий случай.

    Басовская оставляет без внятного объяснения и следующий удивительный факт: Особо следует сказать об условиях договора в Ламбете, касающихся Шотландии. Несмотря на объективные предпосылки для франко-шотландского сближения, на наличие убедительных признаков фактических союзных отношений между этими странами перед лицом общего политического противника – Англии, Шотландия была в договоре фактически обойдена и даже предана французской монархией... как свидетельствуют источники, Шотландия до 90-х гг. XIII в. практически выпала из поля зрения французского двора.

    Между тем, как показывает история следующих двух веков, Шотландия продолжала оставаться союзником Франции, а значит, и стратегическим противником Венеции (контроль над Францией Венеция утратила со смертью короля Филиппа II Августа в 1223 году). Потому я не вижу ничего удивительного в том, что подпавшие под венецианское влияние и примирившиеся на этом противники Шотландию с её требованиями обошли.

    Басовская нравоучительно замечает: Европейским монархиям, в частности Франции и Шотландии, еще предстояло осознать необходимость постоянного военно-политического объединения против общего соперника. Тут же следом за этим утверждением Басовская говорит нечто прямо противоположное: в ближайшие года Англия ведет себя так, будто вопросы, касающиеся Шотландии, занимают её гораздо сильнее, чем (казалось бы, гораздо более важный) конфликт с Францией. Причина этого феномена в том, что никакого конфликта между Англией и Францией в это время нет, они живут под одной "крышей": Большое внимание... было уделено Шотландии. Не имея сил для прямых столкновений, Англия тем не менее не уступала в вопросе о пограничных владениях. Прибегнув к помощи папы Гонория III, англичане вели бесконечные переговоры с Александром II Шотландским. В 1220 г. была выдвинута идея династического брака между шотландским королем и одной из сестер Генриха III (брак состоялся в 1221 г.).

    Ну, понятно. Венеция хотела взять под контроль и Шотландию, а подобный брак - шаг в этом направлении. Англичане и шотландцы не любят друг друга? Не беда. Если партия скажет "надо"... С моей точки зрения, всё ясно и логично. Англия и Франция пока под контролем Венеции, а Шотландия ещё нет. Потому дела в Шотландии занимают Англию сильнее, чем дела во Франции. Не правда ли, «Итало-центрическая» интерпретация этих событий выглядит более связной и правдоподобной, чем «западо-центричная» интерпретация Басовской? А всё потому, что НЕ на Западе был тогда политический «центр тяжести» Европы. Система отсчета Басовской – неинерциальная, и потому в её описании получается, что Англия с Францией описывают какие-то бессмысленные эпициклы, в то время как у меня все просто и ясно как в трёх законах Кеплера.

    Теперь бросим взгляд на Пиренеи. Басовская: В 20-е гг. появились признаки ухудшения отношений между английской монархией и Наваррой. Это небольшое королевство во времена Генриха II и Ричарда I было основной опорой Плантагенетов за Пиренеями. Союз с Англией помогал правителям Наварры сохранять самостоятельность и авторитет в условиях растущего влияния соседних королевств Кастилии и Арагона. Однако в XIII в. возникли трения между городами английской Гаскони (прежде всего Байонной) и Наваррским королевством. Можно предполагать, что здесь столкнулись торговые интересы.

    Да, можно предполагать, что маленькая и малоинтересная для Венеции Наварра ещё оставалась в то время в сфере влияния Генуи и смена "крыши" Англией вызвала отрицательную реакцию в Наварре. У людей просто руки пока не дошли.

    в 20-е гг. XIII в. король Наварры предупреждал Генриха III, что Байонна «неверна Англии» и готова перейти на сторону Кастилии. В ответ на это коммуна Байонны сообщила английскому королю, что имеет основания подозревать короля Наварры в сближении с королем Франции.

    В сущности, они на дипломатическом языке сообщили королю Франции друг о друге одно и то же: что оба они остаются под прежней "крышей" и сближаться с новым хозяином (Венецией) пока не намерены. Поскольку это было оформлено как два независимых доноса друг на друга, нет основания предполагать тут лукавство.

    В 30-е гг. между Наваррой и Англией возникли уже открытые разногласия, потребовавшие специальных переговоров и дипломатического урегулирования.

    Тем временем во Фландрии. Басовская: При всей сложности внутреннего положения в Англии в начале правления Генриха III и невзирая на неудачи во Франции английская корона сумела уже в конце 20-х гг. уделить особое внимание своему давнему потенциальному союзнику – Фландрии. Прежде всего было восстановлено практиковавшееся с конца XII в. принесение графом Фландрским оммажа английскому королю за денежный феод размером 500 марок в год.

    Опять-таки всё логично и просто, как по Кеплеру. Англию, пока она находилась в стане противников Венеции, от Фландрии ревниво отталкивала Франция, король которой Филипп II Август был под контролем Венеции. Но теперь все друзья оказалось под общей "крышей" и нет никаких причин не возобновить союз.

    Но вот эта идиллия на Западе Европы скоро нарушилась.

    В 1223 году умер король Франции Филипп II и его сын Людовик, недавно чуть не побывавший королем Англии, теперь сделался королем Франции. Война Франции и Англии немедленно возобновилась. Басовская: Как показали первые же шаги Людовика VIII на международной арене, бывший «принц Людовик» не забыл о своем неудавшемся опыте завоевания английской короны в 1216—1217 гг... Конфликт 1224—1227 гг. носил локальный характер. В отличие от прежних вооруженных столкновений между английской и французской монархиями, в него не включались другие европейские страны и правители...

    Басовская объясняет такой благоприятный исход событий начала XIII века для Англии ролью религии: Большую роль сыграла позиция папства. Если во времена Иоанна Безземельного... она была в целом неблагоприятна для Англии, то теперь Гонорий III довольно определенно осудил Людовика VIII и настаивал на заключении англофранцузского мира...

    У меня есть более материалистическое объяснение. Просто политика Людовика VIII не отвечала интересам европейского гегемона (Венеции). И потому прожил король Франции Людовик VIII совсем недолго. Цитирую Басовскую: В конце 1226 г. внезапно скончался Людовик VIII.

    Оказавшийся ненужным человечек внезапно ушел из жизни. Это одна из благотворных случайностей, которых так много в истории Венеции и зависимых от неё стран. Среди прочих добросовестный историк Басовская упоминает и такую любопытную подробность: Матвей Парижский сообщает интереснейший факт: 25 июля 1222 г. в Лондоне «по наущению французов» произошли волнения, организованные сторонниками принца Людовика.

    Любопытно здесь то, что волнения в Лондоне (1222) произошли ДО того, как умер в Париже Филипп II (1223). То есть, до того, как Людовик, сделавшись королем Франции, смог возобновить свои претензии на английскую корону. Такой странный порядок событий заставляет задуматься, такой ли уж естественной была смерть Филиппа II (1165-1223)? Ему было всего лишь 58 лет, его руками Францией управляла Венеция, а у Венеции имелся серьезный противник, имевший во Франции давние связи и агентуру. Мое предположение не невероятно.

    Относительно судеб Фландрии в это время.

    Итак, после поражения при Бувине города Фландрии начинают втягиваться в Венецианскую орбиту, а между тем в 1223 году "внезапно" умирает Филипп II Август и позиции Венеции во Франции становятся шаткими. Франция давно враждебна Империи. Она расположена на Западе и потому естественно находится в орбите Генуи, которая географически расположена совсем рядом с Южной Францией. Басовская рассказывает, что незадолго до своей "внезапной" смерти Людовик VIII предпринимает шаги по укреплению своих позиций во Фландрии: Представляется далеко не случайным, что именно в январе 1226 г. Людовик VIII наконец внял давним настойчивым просьбам графини Фландрской об освобождении за выкуп графа Феррана, который находился во французском плену с 1214 г. Условием возвращения графа во Фландрию была его вассальная клятва и специальная присяга всех рыцарей и горожан, которые клялись хранить верность Франции под страхом отлучения. Таким путем Фландрия на этот раз была отсечена от участия в англо-французской борьбе.

    Размышляя обо всех этих событиях, я постепенно утверждаюсь в мысли, что именно с момента смерти короля Филиппа II Венеция начала терять недавно приобретенный ею контроль над Францией. Людовик Филиппович был агентом противника Венеции, и вполне естественно, что он «внезапно умер». Ведь королем стал теперь 12-летний Людовик IX, который вошел в историю под прозвищем Святой. Кто мог предвидеть, что новый король, повзрослев, окажется человеком очень сильным и самостоятельным в политике? А тот факт, что он канонизирован Римом, наталкивает на мысль, что уж орудием Венеции Людовик XI никак не был. Прежде всего, он был сыном своей матери: Мать Людовика, Бланка Кастильская, женщина большого ума, выдающейся силы воли и чрезвычайно религиозная, имела огромное влияние на развитие сына. В конце 1226 г. внезапно скончался Людовик VIII. Переход власти к двенадцатилетнему Людовику IX (1214—1270) ослабил на время французские позиции. Бразды правления оказались в руках королевы-матери Бланки Кастильской (1188—1252). Многие недовольные сильной королевской властью во Франции подняли голову. После смерти мужа она стала регентшей и смогла укрепить авторитет королевской власти и расширить владения Франции.

    Скорее всего, Венеция имела личное влияние на Людовика VIII, потому с его смертью оборвалась важные нить между Францией и Венецией. Бланка Кастильская - внучка Алиеноры Аквитанской, английской королевы и матери Ричарда Львиное Сердце - была, вероятно, издавна связана с Генуей. Последующая история показывает, что Кастилия постоянно проводит анти-венецианскую политику. А потом, в XV веке присоединив к себе Арагон, становится Испанией, новым мировым гегемоном, занимающим место Венеции.

    А перед этим Кастилия и Арагон в XIII-XV века часто противостояли друг другу таким образом, что Арагон приходится ассоциировать с Венецией, а Кастилию - с её противниками. Это мы увидим в дальнейшем. Впрочем, в начале XIII века оба они находились ещё в орбите Генуи. Приход к власти во Франции Бланки Кастильской означал, что Венеция утрачивает рычаги влияния во Франции. Как легко предвидеть, во Франции немедленно начинается смута. Басовская: Особенно тревожное положение сложилось на юге страны. Прикрываясь нежеланием иметь регентом иностранку (Бланка Кастильская – дочь короля Кастилии Альфонса VIII), крупные феодалы фактически начали гражданскую войну. Среди них были союзник Генриха III граф Тулузский и Гуго Лузиньян, с которым английский король добился примирения на приемлемых условиях еще в конце 1226 г.

    С точки зрения Басовской, тут действуют какие-то международные связи Англии, пусть настолько эфемерные («примирился на приемлемых условиях»), что это звучит смешно. А с моей точки зрения всё проще: венецианская агентура поднята на ноги по тревоге. В том числе и в Англии: Изменившаяся обстановка вызвала в Англии надежды на возвращение если не всех, то хотя бы части утраченных владений. Были начаты переговоры с графом Фландрским, который и года еще не пробыл «верным вассалом» Франции. Англичане сулили графу Феррану деньги и владения, приглашали его лично прибыть в Лондон. Одновременно возобновились переговоры о союзе английской короны с германским императором Фридрихом II.

    Фридрих II Гогенштауфен, напомню, будет главным действующим лицом на нашей сцене в 1235-1250-х годах. Роль будут писать для него именно в Венеции. Потому сближение Фридриха с Англией на тот момент вполне логично и закономерно. У Басовской другое объяснение: Обострившаяся за эти годы борьба императора с северо-итальянскими городами, видимо, побудила его не отказываться ни от какой международной поддержки. В этом отношении у них с английским королем сложилась сходная ситуация. И если в середине 20-х гг. это только начало проявляться в дипломатических контактах и переговорах, то к 30-м – началу 40-х гг. сближение английской монархии с империей станет политической реальностью.

    Я думаю, причина сближения Англии с Империей (читай, с Венецией) была обусловлена тем, что Венеция и то время наложила на Англию свою лапу. Механизм такой перемены более-менее понятен. Вначале внутри Англии появилось достаточно мощное про-венецианское лобби, позиции короля значительно ослабели. Этому способствовало и то, что Папу Римского слишком часто использовали в качестве дубинки, бьющей по королю.

    Папа - напомню - стратегический противник Венеции и Империи и союзник Франции и Генуи. Ведь «союз» Венеции с Римом в те годы был столь же обманчивым, как и заключенный её в 1237 году союз с городами Северной Италией (включая Геную) против Фридриха Гогенштауфена (о котором у нас пойдет речь далее; забегая вперед, замечу, Норвич назвал этот союз «самым удивительным в истории Венеции»). "Дружба" Венеции с Римом была столь же обманчивой, как и её виртуальная «война» против Фридриха Гогенштауфена. Фридрих был силой, и Венеции гораздо удобнее было использовать его против Папы, чем Папу против него. Поэтому (как увидим) Фридрих стал врагом Папы... Как бы то ни было, давление Пап на Англию мало-помалу подталкивало Англию к тому, чтобы сблизиться с Империей и окончательно перейти под Венецианское руководство.

    Венеция не могла сделать ставку на союз с Римом против Империи, потому что Империя была ей нужна как ударный инструмент против городов-конкурентов в Северной Италии. Значит, Францию надо было либо присоединить к Империи, либо смириться с тем, что в конечном итоге она останется в руках противника. Но Людовик IX Святой оказался слишком мощной фигурой, чтобы его можно было куда-то «присоединить».

    Франция из-под Венеции ускользала, и вот, мы видим, как в отношениях Франции и Англии всё возвращается на круги своя. Вражда Англии и Франции возобновляется, хотя смысл её теперь ровно противопложный: раньше Франция была инструментом Венеции, а Англия - Генуи. Теперь Англия - инструмент Венеции, а Франция - Генуи.

    Заметим, что Англия, вроде бы только что потерпевшая целый ряд положений и пережившая смуту, неожиданно ведет наступательную политику, а смута терзает уже Францию. Иметь поддержку гегемона - великое дело. Слабые вдруг становятся непобедимыми с смело сражаются с сильными. (Реплика в сторону - это ощущают сейчас на Украине.)

    Басовская: В 30-х гг. Генриху III (Английскому) удалось добиться союза с герцогом Бретонским (вассал Франции), который принял участие в вооруженном конфликте 1230—1231 гг... во время англо-французского вооруженного конфликта 1230 г. граф Фландрский принял участие в оппозиции против Бланки Кастильской.

    Напомню, что Бланка против Венеции, так что вполне логично, что Фландрия с Англией выступают против своего формального "сюзерена", зато на стороне Венеции. Но кончилась эта война неудачно для Фландрии. С этого времени, как отмечает Басовская в другом месте своей книги, во Фландрии наблюдается абсолютное преобладание французского политического влияния. Это замечание относится к 40-м и 50-м годам XIII века, то есть, уже к следующему периоду Европейской истории и к следующей главе нашего повествования.

    А пока бросим взгляд на Север Европы.

    С 1226 года Тевтонские рыцари захватывают Пруссию, начинают завоевание Прибалтики и входят в соприкосновение с Русью. В следующей главе нашего повествования нам придется подробно говорить о Фридрихе II Гогенштауфене, сицилийском императоре Германской империи по прозвищу Stupor Mundi ("Изумление мира"). Тевтоны - это его люди. Но к описываемому моменту у Фридриха давно уже начались неприятности и конфликты с папством и его отношения к Крестоносцами в целом не назовешь простыми, однако Тевтонский орден - неизменный верный союзник Фридриха, а магистр Ордена - доброхотный посредник и примиритель межу Императором и Папой.

    Мы знаем, что Северные страны, в том числе и Новгород (который был присоединен к Московскому княжеству едва ли не последним среди «исконно русских» городов в 1480 году) в предшествующий период находились в политической орбите Генуи. Но Русь в целом несомненно являлась политической производной Византийской империи. И было бы естественно ожидать, что после падения Византии Русь естественным образом оказывалась в сфере интересов Венеции, как часть Византийского наследства.

    Однако Венеция не была Православной Империей, и русским князьям такая неожиданная смена хозяина могла казаться неприемлемой. В связи с этим возникает вопрос, случайным ли было такое совпадение, что Монгольское нашествие на Европу состоялось вскоре после падения Царьграда. Этот ход мысли не должен казаться невероятным, если учитывать, что Венеция имела очень серьезные связи на Востоке. Связи торговые – а значит, и политические. Потому даже если венецианские купцы просто капнули монголам информацию о том, что вот Киев теперь остался без «крыши», это сообщение могло серьезно повлиять на стратегию Чингисхана. А с тех пор как монголы овладели Причерноморьем (битва на Калке, 1222 год), тесный политический контакт между ними и венецианцами был уже просто неизбежным.

    Не забудем при этом, что Крым в тот момент оставался ещё в руках греков. Хотя град Константина пал, многие куски развалившейся Православной империи продолжали жить самостоятельной жизнью, упорно сопротивляясь латинскому нашествию. Если бы не это, реставрация Византии в 1261 году была просто невозможна.

    С другой стороны, мы знаем, что восстановить Византию грекам помогли генуэзцы – и именно с целью нанести ущерб Венеции.

    Захватив Царьград, венецианцы стали злейшими врагами православных вообще и греков в особенности. Значит, есть все основания предполагать, что Крым (как и другие сохранившие независимость от Венеции осколки Византии) именно в это время подпадают под контроль Генуи. Борьба за Крым между Венецией и Генуей будет длиться ещё полтора века и к 1260-м годам Генуя окончательно вытеснит Венецию из Крыма.

    Значит, вполне логично предположить, что в тот исторический период Крым оказался в оппозиции к Венеции, а значит, потенциально, в сфере контроля её противницы - Генуи. И монгольское нашествие могло таким образом принести Венеции какие-то дивиденты, как экономические, так и политические. "Так не достанься же ты никому!"

    Вероятно, венецианцы снюхались с монголами после того, как те разбили русских и половцев на Калке (1222). Ясно, что монголы и их завоевания имели большое значение для торговых дел Венеции на Востоке и не могли не находиться в сфере самого пристального внимания венецианских политиков. Так почему не воспользоваться ими для установления своего контроля над Русью?

    Но Новгород – у него была особая судьба. Издавна будучи частью торгового союза городов, оформленного в 1241 году как Ганза, Новгород тяготел к Генуе, а Генуя – враг Венеции. Следовательно, ещё XII веке, когда Венеция была субгегемоном, противостоящим Византии, Генуя оказывалась косвенным союзником Византии, что не могло не отразиться на судьбе Новгорода. После падения Византии Генуя просто обязана была приложить все усилия, чтобы взять Новгород под свой контроль.

    Венеция манипулировала Империей и потому для Генуи был естественным союз с Папством. Учитывая это, трудно не заподозрить, что внезапная активизация на Севере была прямым следствием событий на Юге Европы. Византия пала и её наследство надо было делить.

    А пока - в 1235 году новый французский король (уже двадцатилетний!) Людовик IX Святой разбил англичан при Тайебурге и Сенте. Ему предстоит усилиться весьма и стать одной из важнейших фигур французской истории.

    «Нейтралитет» Венеции. Мир в ступоре. (1235-1250)

    Норвич: «Снова и снова, изучая раннюю историю Венеции, мы обращаем внимание на то, что дожи, внезапно покинувшие свой пост, умирали после этого через несколько недель или месяцев. Традиции уходить в отставку по причине возраста в республике, конечно же, не было. Венецианцы всегда славились своим долголетием. По сей день продолжительность жизни здесь превышает уровень любого другого крупного итальянского города. Когда дож сходил с трона, скорость, с которой наступала его смерть, вероятно, вызвана тем, что решение уйти он принимал, поняв, что жизнь близится к концу»

    Должен признаться: читая Норвича, я ощущаю порой литературную зависть, так как прекрасно сознаю, что мне никогда не овладеть искусством слова на таком уровне, где оказывается возможным в немногих словах выразить столь многое.

    История взаимоотношений Венеции с Фридрихом II Гогенштауфеном (тем самым, который был прозван "Изумление мира" - Stupor Mundi) не проста. С точки зрения официальной дипломатии, Венеция с Фридрихом Гогенштауфеном воевала, а с его противниками – городами Ломбардской лиги вкупе с Папой Римским – находилась в союзе.

    Послушаем, что говорит о Фридрихе Норвич. «Фридрих… был коронован в Риме в 1220 году. Вероятно, корона стала последним благодеянием, которое он когда-либо получил от папы. Тридцать лет, до самой смерти, Фридрих воевал с папством и с итальянскими городами возрожденной Ломбардской лиги. Подобно отцу и деду, он стремился восстановить над ними контроль. В новом союзе, основанном в 1198 году, Венеция участия не принимала… Ее нейтралитет, столь триумфально продемонстрированный двадцать один год назад, когда Барбаросса покорился папе Александру, весьма ей пригодился. Он еще больше окреп во время долгого междуцарствия, последовавшего за смертью Генриха VI и недавними венецианскими успехами на Востоке. Теперь, когда тучи снова стали сгущаться, Венеция по-прежнему старалась держаться в стороне»

    «Нейтралитет Венеции» – понятие столь же тонкое и многозначное, порой неуловимое в своих оттенках, как и понятие «союзник Венеции». Норвич говорит об этом «нейтралитете», в сущности, с предельно допустимой откровенностью. Вслушайтесь: под «недавними венецианскими успехами на Востоке» подразумевается завоевание ею Византии (руками французов, IV Крестовый поход). Венеция стала самой могущественной державой Европы, заменив собою Царьград, и силу её «нейтралитета» прекрасно сознавали все политики того времени.

    Венеция наблюдала, как Фридрих пытается подмять под себя Италию. Если верить Норвичу, её совершенно не волновали проблемы Ломбардии. А бедному Фридриху всё не спалось, он все думал, как бы заключить с Венецией союз, как бы вывести её из этого дискомфортного для него «равнодушия». В самом деле, если бы Фридриху удалось подмять под себя Ломбардию и заодно укоротить руки Генуе, Венеция явно оказалась бы в выигрыше. Потому открытый военный союз Венеции с Империей явно был бы делом взаимовыгодным. Отчего же Венеция так держалась за свой крепнущий и крепнущий «нейтралитет»? Слово Норвичу:

    В попытке пробиться сквозь это равнодушие и желая перетянуть республику на свою сторону, в начале 1223 года Фридрих посетил Венецию… Фридрих, конечно же, обратил на них всю силу обаяния своей необычайной личности, подтвердил все бывшие привилегии республики и пожаловал несколько новых концессий в Апулии и Сицилии. В качестве благодарности получил щепку от Святого креста и больше почти ничего. Возможно, он сделал тактическую ошибку, заказав новую императорскую корону у венецианского ювелира: пришлось убеждать власти, которые в конце концов разрешили эту работу при условии, что это лишь частная, неофициальная сделка. Несмотря на то, что любезность была проявлена с обеих сторон, Фридрих уехал из города разочарованным. Венецианцы, как всегда, были настороже» Короче, Ступора похлопали по плечу и велели продолжать в том же духе.

    В последующие годы взаимоотношения Венеции с империей быстро ухудшались. Венеция не хотела видеть на своем пороге сильного и, возможно, алчного Фридриха. Причины, которые понудили ее вступить в первую лигу, все еще оставались в силе, и ее симпатии до некоторой степени были связаны с ломбардскими городами. Вскоре она стала банкиром новой лиги. Выдающихся венецианцев постоянно приглашали в города на должность подесты… Например, и Падуя, и Тревизо к 1236 году имели у себя на службе венецианцев в должности подесты. В Тревизо служил не кто иной, как сын дожа, Пьетро. В том году он вел героическую оборону города против командующего армией Фридриха II в Северной Италии, ужасного Эццелино да Романо, и заслужил такую репутацию, что, даже когда город в 1237 году вынужден был сдаться, его тут же пригласили занять ту же должность в Милане. Венеции было выгодно направлять своих людей на должность подесты, потому что через них она незаметно проводила свои интересы, официально не нарушая нейтралитета. Со временем нейтралитет стало соблюдать труднее. Венецию все чаще вовлекали в дела ломбардских городов, ее все больше тревожили непрекращающиеся успехи императора, особенно ее взволновало сражение 1237 года при деревне Кортенуова, где Пьетро Тьеполо был взят в плен и с триумфом препровожден на слоне. Я так понимаю, что «на слоне» дожа везли дабы оказать ему максимально возможную в боевых условиях честь. Однако же далее Венеция притворяться «нейтральной» уже не могла. И она наконец заключает союз – как и полагается, союз со своими врагами против своих друзей:

    В сентябре 1239 года подстрекаемые папой Григорием IX венецианцы вступили, возможно, в самый удивительный союз в своей истории — с двумя главными соперниками, Генуей и Пизой. Они даже договорились, что венецианские и генуэзские галеры будут поднимать рядом с собственным штандартом флаг Венецианской республики.

    Этот договор, как того и следовало ожидать, соблюдали недолго. Не считая короткой экспедиции против любезной сердцу Фридриха Апулии, альянс устроил всего одну важную кампанию. Она была направлена против Феррары, которую Эццелино и его коллега гибеллин Торелли-Салингуэрра пытались сделать торговым соперником Венеции. Венецианский флот поднялся вверх по течению По и заблокировал город. Через пять месяцев Салингуэрра вынужден был пойти на переговоры.

    Таким образом и волки остались сыты, и овцы целы. Венеция повоевала на стороне Ломбардской Лиги? Повоевала. Победила. И какие после этого могут быть претензии? Никаких! Все историки так и поняли ситуацию, и так до сих пор и пишут прилежно в своих трудах: Венеция воевала против Фридриха Гогенштауфена на стороне Папы и Ломбардской лиги. Учитесь делать дела.

    В 1241 году в возрасте ста лет скончался главный враг Фридриха II, папа Григорий IX. После двухлетнего перерыва преемник, папа Иннокентий IV, продолжил его политику, однако с Венецией бороться не стал, и в 1245 году она подписала с императором мирный договор, который лишь подтвердил существующее состояние дел. Венеция осознала, что империя не представляет прямой угрозы ее суверенитету.

    Ступор оказал Венеции большую услугу, связав на долгие годы руки городам Ломбардии вообще и Генуе в частности. Всё это время Венеция наслаждалась покоем в своей мнимой «крепнущей с каждым днём нейтральности», пока Италия истекала кровью в войне гвельфов и гиббелинов. Так или иначе, факт остается фактом: после смерти Фридриха II Гогеншатуфена времена мира и благоденствия для Венеции отошли в прошлое. Об этом – в следующей главе.

    Написав все это, я смутился, обнаружив в книге Эрнста Виса «Фридрих II Гогенштауфен» следующее сообщение: «Пытаясь вызволить борющуюся Фаэнцу, флот венецианцев напал на апулийские прибрежные города Термолу и Васто и спалил их дотла. Когда ему также удалось захватить императорскую галеру, возвращавшуюся из Иерусалима, то император в слепой ярости приказал зашить в кожаный мешок, повесить на виселице и умертвить в мучениях захваченного в бою при Кортенуова миланского подесту, сына венецианского дожа Пьетро Тьеполо. Только в апреле 1241 года храбрая Фаэнца сдалась» Умертвить сына дожа Венеции – это для человека, действующего в интересах Венеции, уже слишком! Неправдоподобно. Однако при ближайшем рассмотрении дела оказывается, что у Виса здесь допущена существенная неточность: на самом деле дож Пьетро Тьеполо в 1239 году «добровольно ушел в отставку» и, как это было принято у венецианских дожей, вскоре его не стало. Так что речь идет не о сыне дожа, а о сыне бывшего дожа, на момент казни сына – покойного.

    Ещё странная, на первый взгляд, деталь: В 1236 году сына императора, Генриха (VII), пленника, везут через Венецию в Апулию. Там он четыре года находится в заключении в Рокка Сан-Феличе в Венозе; затем его переводят в Никастро, горную крепость в Калабрии. В 1242 году он умирает в заключении. И здесь нет неточности. Разрешается это недоумение в предшествующих событиях: в 1234 году папа Григорий IX по желанию императора отлучает от церкви его сына Генриха (VII). В сентябре король Генрих (VII) договаривается с враждебными императору городами и в декабре заключает с городами Ломбардии союз, направленный против императора. В 1235 году король Генрих (VII) пленен отцом в Вимпфене. Впоследствии над ним состоялся суд и его лишили трона. Словом, папаша с сыном не ладили, сын оказался непутевым, воевал на стороне противника.

    Описав движение двух основных политических тел в во времена Ступора Мунди, коснемся и периферийных событий той эпохи.

    В Англии повзрослевший король начинает мало-помалу менять политический курс. Современные демократические историки объясняют происходящее исключительно тираническими наклонностями государя: Повзрослев и став единовластным государем, Генрих склонялся к авторитарному стилю правления; он назначал на высокие посты в государстве французов, придворных своей жены, Элеоноры Прованской, раздавал большое количество государственной собственности временщикам.

    На Пиренейском полуострове в 40-е гг. трения между Англией и Наваррой привели к частным вооруженным конфликтам в Гаскони, которые были быстро урегулированы и завершились договором об «устранении всех разногласий» (1249).

    Периодически поднимался вопрос о вассальном статусе Шотландии и продолжались споры из-за пограничных областей. Наконец в 1237 г. шотландский король Александр II был вынужден пойти на подписание Йоркского договора, по которому Шотландия отказывалась от притязаний на графства Нортумберленд, Кемберленд и Вестморленд. Это было серьезное дипломатическое поражение и отступление в борьбе с давним и опасным политическим соперником... очередное усиление английской опасности заставило шотландский двор вновь обратить свои взоры к Франции. В 1239 г. Александр II предпринял шаг, казалось бы, исключительно частного, даже личного характера. Овдовевший король Шотландии вступил в брак с дочерью одного из крупнейших французских феодалов – Ангеррана де Куси.

    В 1244 г. снова вспыхивает война. Однако, как замечает Басовская, Франция в 40—50-е гг. XIII в. не сделала реальных шагов для укрепления связей с Шотландией, оставив ее, как и в начале столетия, один на один с сильным противником... Причина пассивности Франции понятна: руки коротки.

    С переходом шотландского престола к малолетнему Александру III, которому был навязан брак с дочерью Генриха III, английское вмешательство в дела Шотландии стало носить почти неприкрытый характер. Под видом заботы о дочери английский король внедрял своих ставленников в королевское окружение и требовал принесения «тесного оммажа», что означало бы превращение Шотландии в зависимое владение Англии. Шотландский двор апеллировал к римскому папе, искал юридических зацепок, но сила была на английской стороне, и отступление продолжалось... После короткого вооруженного конфликта 1244 г. Александр II подтвердил условия Йоркского договора 1237 г. о пограничных областях, обещал не вступать во враждебные Англии союзы (вполне очевидно, что речь шла о Франции) и женить своего наследника на дочери английского короля.

    Англия вступает в союз с Фридрихом II Гогенштауфеном. Басовская: Политические контакты Фридриха II с английской монархией начались уже в 1235 г. и привели в 40-х гг. к взаимной военной (а со стороны Англии, видимо, и финансовой) помощи. Реальной основой этого были интересы, проистекавшие из внешнеполитических трудностей и неудач… усилия английской политики, направленные на сближение с Германской империей (естественно, в противовес Франции), начали приносить плоды. В 1235 г. была достигнута договоренность о династическом браке между Фридрихом II и сестрой Генриха III. Хотя в официальных документах говорилось только о браке, антифранцузская направленность этого шага, видимо, была совершенно очевидной. Во всяком случае, английский хронист пишет, что император обещал Генриху III помощь против Франции. Обещания были, по-видимому, взаимными, так как уже в 1237—1238 гг. в ответ на официальное обращение Фридриха II к Англии за помощью против ломбардских городов ему были выделены денежные средства и войско во главе с сенешалом Гаскони...

    Наконец, Англия прямо нападает на Францию, хотя и неудачно: Летом 1242 г. английский король начал войну с Францией в Гаскони, использовав как основание для вооруженного выступления нарушения перемирия с французской стороны. Это была очередная и последняя попытка Генриха III возвратить утраченные владения во Франции. В отличие от выступлений 30-х гг., английский король вновь обеспечил себе международную поддержку. Его союзниками считались германский император и граф Тулузский, короли Кастилии и Арагона. Судя по отражению этой очередной неудачной для Англии войны в источниках, Генрих III наиболее реально рассчитывал на поддержку Фридриха II.

    Монгольское нашествие на Европу

    Западная Империя возникла в то время, когда Венеция ещё была окраиной Византии и ничто, казалось, не предвещало ей великого будущего. Однако венецианцы мало-помалу усилились и взяли Империю под своё покровительство, находя в ней очень удобный противовес как Византии, так и Римскому папе. Началось это так. Слово Норвичу:

    В Рождество 805 года правители Венеции присягнули в Ахене Карлу Великому, императору Священной Римской империи. Обелерио пошел еще дальше: среди придворных дам выбрал себе франкскую невесту, и она вернулась с ним в Венецию в качестве первой догарессы в истории. Известие о венецианском предательстве — по вполне понятным причинам именно так его все и восприняли — вызвало в Константинополе большое недовольство. Византийцы, по праву считавшие себя законными наследниками Римской империи, еще не вполне оправились от шока, вызванного коронацией Карла Великого. Формально провинция Венеция все еще являлась частью Византийской империи, но на деле обрела полную независимость. Имперское правительство в Константинополе ничего с этим поделать не могло, а потому вынужденно согласилось с таким положением вещей. Теперь венецианцам важно было добиться признания независимости на Западе. Спустя один или два месяца после поражения Пипина в Венецию, по пути в Ахен, прибыл византийский легат.

    На самом деле это ключевой момент в истории Венеции, определивший её судьбу и выдающуюся роль в истории Европы на столетия вперед. Норвич говорит об этом обтекаемо:

    Как только византийцы привыкли к идее независимости, к Карлу Великому они стали относиться без прежней непримиримости, интуитивно поняв, что для новой Европы одного императора недостаточно. Союз между двумя империями заключили весной 811 года (к тому времени умерли и Карл Великий, и Никифор, а ратификация произошла три года спустя). Договор дал и той и другой стороне то, чего они добивались, но за определенную цену. Франки получили признание своего имперского статуса. Для Византии отказ Карла Великого от притязаний на Венецию означал не только сохранение их сюзеренитета, но и уверенность в том, что ведущая морская сила на Адриатике не будет обращена против них. Выигрыш с обеих сторон не исключал и взаимных уступок. Привилегии Венеции трудно было переоценить. С тех пор она пользовалась ими в полной мере — и политическими, и, в большей степени, культурными и торговыми. Будучи византийской провинцией, она, тем не менее, ни на йоту не уступила своей независимости. Прошло много лет, сменялись дожи. Формально они были чиновниками Византии, обладали византийскими привилегиями, а при случае и византийским золотом. Но при этом они были венецианцами, избранными венецианцами. Восточная империя серьезно в их дела никогда не вмешивалась.

    С самого начала своего бытия Западная империя была очень и очень полезна Венеции как политический противовес тогдашнему гегемону Европы – Византии. Тем более теперь, после захвата Византии Венецией в 1204 году, когда Венеция сама стала европейским гегемоном, Империя превратилась в удобный инструмент её политики. Борьба Империи и Папства – это одно из проявлений борьбы Венеции за сохранение своей гегемонии против её конкурентов в Северной Италии. Сторонники Папы именовались тогда гвельфами, а сторонники Императора – гибеллинами. Чаще всего было так, что Венеция поддерживала гибеллинов. Но бывали и такие моменты, когда ей было выгоднее стоять за гвельфов (например, при Карле Анжуйском, о котором будет речь в следующей главе). Главное здесь было: не давать конфликту остыть.

    Естественно, Норвич описывает эту политику в подобающих выражениях: Венеция долгое время поворачивалась к Италии спиной и смотрела на Восток. Сложный узел средневековой итальянской политики, гвельфы и гибеллины, император и папа, бароны и общины мало ее занимали.

    Выше я уже высказал гипотезу, что стоя к Италии спиной и глядя на Восток, Венеция усмотрела в монголах неожиданного союзника против Генуи, к которой естественно тяготели после падения Царьграда обиженные Венецией греки и единоверные им русские, в одночасье оставшиеся без религиозного и политического прикрытия.

    Я полагаю, что если даже появление монголов в Причерноморье (1222 год, битва на Калке) вскоре после падения Константинополя является случайным совпадением, то нашествие Батыя на Европу в 1237-1242 годах никоим образом случайностью не является. Разорив Русь, монголы лишили Геную могущественного потенциального союзника на Востоке. А союз Руси с Генуей был вполне возможным – сразу по двум причинам. Во-первых, Венеция была оппонентом Византии, а значит, и Руси – и потому противница Венеции, Генуя, оказывалась их естественной союзницей. Во-вторых, Генуя уже имела торговые контакты с Русью (через северо-запад, через Новгород). По странному совпадению, именно в это время Новгород стал объектом нападения со стороны шведов и немцев-крестоносцев.

    В папской булле от 9 декабря 1237 Григорий IX обратился к шведскому архиепископу и его епископам с призывом организовать «крестовый поход» в Финляндию «против тавастов» и их «близких соседей». Тем самым, призывая крестоносцев уничтожать «врагов креста», папа имел в виду наряду с тавастами (другое название — емь) также карелов и русских, в союзе с которыми тавасты в эти годы энергично противились католической экспансии… В 1238 году римский папа благословил короля Швеции на крестовый поход против новгородских земель, а всем участникам этого похода обещал отпущение грехов. В 1239 году шведы и немцы договорились о совместных действиях, а в 1240 году перешли к активной фазе вторжения, рассчитывая, что ослабленные монгольским нашествием русские княжества не смогут оказать серьёзного сопротивления.

    Размышляя об этом, я обратил внимание на тот факт, что Тевтонский Орден находился в самых тесных отношениях с Фридрихом II Гогенштауфеном. Магистр Ордена Герман фон Зальца (нем. Herman von Salza, 1209—1239) был близким Фридриху человеком и постоянно выступал посредником и примирителем между Папой и Императором. И неслучайно именно после смерти магистра вражда вспыхнула с особой силой, достигнув полной степени невозможности примирения.

    В 1240-м году крестоносцы взяли Псков, но в 1242 году потерпели поражение от Александра Невского. И почти сразу после этого разгрома Батый «вспомнил» об Александре и потребовал от него вассальной присяги. Такая последовательность событий укрепляет меня в мысли, что за крестоносцами и монголами стояли одни и те же люди.

    Подавляющее большинство русских князей того времени сделали выбор в пользу Генуи. В результате Юго-Восточная Русь подпала под власть Гедиминовичей и образовала отдельное государство (Великое Княжество Литовское).

    Венеция была первым государством Европы, которое решило для себя, что политика по сути своей не имеет прямого отношения к религии. В Венеции издавна действовал принцип полной религиозной индифферентности, её не интересовали верования подчиненных ей народов и в религиозные дела она вмешивалась исключительно с политическими целями. Между тем, Генуэзцы были добрыми католиками, и эта черта наложила неизгладимую печать на те государства, которые подпали в ту эпоху под её контроль.

    Польша и Венгрия были в ту пору две огромных страны, занимавших всю полосу между Балтийским и Адриатическим морем. Венгрия имела с Венецией общую границу. С Венгрией Венеция воевала с самого начала X века. Слово Норвичу: Десятое столетие Венеция встретила в приподнятом настроении: она отразила нападение венгров. И французы IV Крестового похода помимо взятия Царьграда оказали Венеции и другую услугу: взяли Зару, спорный город между Венецией и Венгрией.

    Польша и Венгрия оказывались естественными союзниками Генуи и Папства, а значит, истовыми католиками (в последующих веках - верными союзниками Франции), что наложило глубокий отпечаток на их историю. Один из французских королей однажды даже поработал королем Польши и Венгрии, хотя и недолго: Людовик Анжуйский (1370—1382), он же Лайош I Венгерский. Что очень логично, если рассматривать это из системы отсчета, связанной с осью Венеция-Генуя. Довольно много времени он провёл в войнах с Венецианской республикой, а также был одним из претендентов на корону Неаполитанского королевства.

    Принимая все это во внимание, трудно не заметить, что монголы обрушили свой удар именно на противников Венеции. Они прокатились по Польше, Венгрии – то есть, по странам, тяготевшим к Генуе. Император Фридрих II Гогенштауфен громко призывал христиан на борьбу с монголами, однако сам и пальцем не пошевелил в этом направлении. Ни одно государство, попавшее в это время в орбиту Венеции, от монголов не пострадало.

    Всё это в совокупности и заставляет меня предположить, что монголы не были совсем уж неуправляемой стихией, действовавшей в Европе независимо от воли европейцев, но были включены в сложную политическую игру той эпохи, являлись её органической частью. Их появление привело к крушению Южной Руси. Но кроме того оно имело целью максимально ослабить позиции противников Венеции в Восточной Европе.

    (Дополнение к тексту:) Обнаружил автора, который пришел к похожим выводам. Юрий Денисов. Кто заказал татаро-монгольское нашествие? Правда, Денисов в этой книге не слишком вникает во внутренние политические конфликты Папу и Императора, а Генуи и Венеции, говоря о роли Запада в целом. А мне вот кажется, что это тонкое различие одного Запада от другого, быть может, даже является определяющим.

    Денисов мимоходом отмечает обстоятельство, которому я не придал должного внимания: "...князь Смоленский и князь Полоцкий, а также некоторые другие князья Западной Руси направили послов своих в Ригу с предложениями жить мирно. Был заключен мир, в том числе стороны договорились о беспрепятственной торговле с немцами. Надо отметить, что в военных компаниях татаро-монголов 1237—1238 гг. и 1239—1240 гг. смоленское и полоцкое княжества никак не пострадали".

    В 1201 г. прибывший из Бремена епископ Альберт Буксгевден основал город Ригу. Принадлежащим к СРИГН ленным князем завоёванного им края он был признан в 1207 году. Треть своих владений он отдал Ордену меченосцев. 12 мая 1237 года в Витербо Григорий IX и гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальца совершили обряд присоединения ордена меченосцев к Тевтонскому ордену. То есть, после 1237 года Смоленское и Полоцкое княжество были под Тевтонами, а значит, под Венецией. Как говорится, картина маслом: княжества Смоленское и Полоцкое избежали татарского погрома потому, что вовремя пошли под Империю, под Фридриха II Гогенштауфена.

    А Польша была в XIII веке политическим инструментом субгегемона – Генуи, противостоящего Венеции.

    Главные узлы всех этих грандиозных событий были завязаны в описываемую мною в этой главе эпоху, когда Венеция, завоевав Константинополь, производила передел Византийского наследства и Европы в целом.

    Генуя наносит удар (1250-1270)

    Мы переходим к следующему этапу европейской истории, который начинается со смертью Фридриха II Гогенштауфена, благодаря которому Венеции так долго удавалось сохранять "нейтралитет" и носить "майку лидера" католического мира. Мне хочется начать эту главу с цитаты из Норвича, в которой снова говорится о политической системе Венеции:

    «Такой город, как Венеция, владевший огромной и удаленной империей, мог бы быть неспособным править, если бы институты власти в республике были демократическими. Как и английская аристократия, с которой они схожи, венецианский патрициат дал городу Святого Марка семьи, где искусство управления было в некотором роде наследственным, и люди могли сменять друг друга, оставляя неизменными принципы политического духа.

    А что же другие венецианцы, составлявшие большинство? Многие из них были богаты, умны и образованны, однако в столь избранное общество войти были не достойны. Естественно, поначалу они возмущались, но прошло поколение, и они привыкли к новому порядку вещей: их досада в большинстве случаев стала не такой острой, как того можно было ожидать.

    Невозможно сказать, как долго, поскольку все происходило постепенно, в течение многих лет, но в Венеции сформировалась вторая группа избранных. Это был класс cittadini, граждан. Хотя и не всесильные, в отличие от патрициев, граждане тем не менее гордились превосходством над толпой. Венеция в то время проявляла политическую мудрость: граждане становились оплотом олигархической системы, а не разрушительным элементом вне ее, особенно с тех пор, как были определены привилегии граждан. Иностранцам, желающим стать гражданами, требовалось прожить в Венеции или ее владениях не менее двадцати пяти лет.»

    Такова была венецианская демократия, явившаяся в некотором смысле прообразом современной демократической системы Запада. Идеальным как в смысле своей эффективности и долгожительства (эта система успешно работала на протяжении тысячи лет), так и в том смысле, что в ней с простотой и даже некоторой наивностью выражаются те черты, которые в современной демократии скрыты ширмой демагогии и подмены понятий. Деление общества на пирамиду, состоящую из трёх слоев - на тех, кто имеет реальную власть, тех, кто пользуется особыми привилегиями и тех, кто особыми привилегиями не пользуется – суть реальной демократии в Британской (да и в любой) Империи.

    Итак, в 1250-м году умер Генрих II Гогеншауфен по прозвищу Ступор Мунди, который столько лет занимал Северную Италию, не давая ей сосредоточиться на противостоянии Венеции. Немедленно начинаются активные действия между Генуей и Венецией. 1253-1270 годы – это эпоха как прямых боевых столкновений между республиками, так и тайной дипломатии. Теперь у Генуи были развязаны руки.

    Было бы логично ожидать возобновления боевых действий между Англией и Францией. И действительно, в Англии начала раскручиваться новая революция, история которой связана с именем лорда-протктора Англии Симона де Монфора. Эти события доставили венецианцам немало хлопот. Но самый болезненный удар Венеция получила с другой, совершенно неожиданной стороны.

    Генуэзцы рассчитали, что завоеванная латинянами Византия, именовавшаяся тогда Латинской Империей, является самым слабым звеном в венецианской политической конструкции. Норвич описывает обстановку тех лет в завоеванной Византии следующим образом: Последний латинский император Балдуин II, во враждебном окружении греческого и болгарского государств, держался в основном на помощи от французского короля Людовика Святого и займах венецианских банкиров, взявших в качестве гарантии его сына. Балдуина постепенно покинули бароны и священнослужители: они вернулись на Запад и прихватили с собой то, что осталось от церковных ценностей. Император вынужден был снять медь с крыши своего дворца и заложить самую главную реликвию города — терновый венец Спасителя — венецианским купцам. Ни он, ни его франкские предшественники на императорском троне не добились ничего, кроме хаоса, разгула воровства и разрушения. Завоевание города принесло им только нищету и страдания.

    Плодом генуэзских интриг явился Нимфейский договор 1261 года — соглашение, заключённое в городе Нимфей между греками, представителями Никейской империи, и Генуэзской республикой. Договор предоставлял генуэзцам широчайшие торговые привилегии в обмен на помощь в отвоевании Константинополя, прежней столицы Византии. Инициатива в заключении договора исходила от Генуи, желавшей отомстить венецианцам за свои поражения в палестинской войне святого Саввы, в особенности — за изгнание из Акры в 1258 году, и, в свою очередь, изгнать своих врагов из Константинополя. Согласно генуэзским анналам, «помня венецианские обиды, генуэзцы не останавливались ни перед чем для того, чтобы создать трудности для своих противников». Предложение Генуи пришлось кстати для никейского императора Михаила VIII Палеолога, которому неудачная осада Галаты весной 1260 г. показала необходимость иметь сильный флот для отвоевания Константинополя у латинян... В конце 1260 года из Генуи на восток отбыли послы Гвиллермо и Гварнеро, наделённые неограниченными полномочиями. Договор был заключён 13 марта 1261 в принадлежащем Никее городе Нимфей, расположенном в Малой Азии. 28 апреля текст договора был подписан Михаилом VIII, а затем отправлен в Геную с никейским посольством, в которое входили паракимомен Исаак Дука, дядя императора, Феодор Квирикиот и архидьякон Лев. 10 июля договор был ратифицирован генуэзскими властями.

    Генуя получала полную свободу торговли на всей территории империи, а также в Чёрном море, которое объявлялось открытым только для греческих, генуэзских и пизанских судов. Генуя также получала право основать фактории в Смирне, Алеа, Адрамитии, Фессалониках, Сосандрах, на Хиосе, Лесбосе, а также на Эвбее и Крите, ещё не отвоёванных греками. Все венецианские владения в Константинополе и других регионах передавались генуэзцам, а венецианские корабли должны были быть изгнаны из всех портов. В свою очередь, Генуя обязалась послать флот для захвата Константинополя, вооружить за счёт Никеи 50 кораблей и предоставить греческим купцам незначительные торговые привилегии в Лигурии.

    Заключив договор с Генуей, греки взялись за дело. В ночь на 25 июля 1261 несколько воинов проникли в Царьград через тайный ход и отворили ворота для остального войска. Византийцы ворвались в город и атаковали сонных латинян. Чтобы посеять панику среди врагов, они пустили огонь по крышам домов ночного Константинополя, предав пожару венецианские кварталы. Радостные греки вышли на улицы с криками «Да здравствует император Михаил», «Да здравствует ромеи». Когда Латинский император Балдуин II проснулся и понял, что на город произошло нападение, он тщетно пытался собрать разбросанных по ночлегам и сонных французов. Никто не знал, какими силами и откуда в Константинополь проникли византийцы, а потому император решил, что греки привели в город огромное войско. Бросив знаки императорского достоинства, Балдуин бежал на Эвбею.

    Латиняне Эвбеи не стали терять времени и, срочно погрузившись на корабли, отплыли к городу, надеясь штурмом вернуть его обратно. Однако никто не знал, какими силами византийцы захватили его, и хитрый Алексей Стратигопул постарался создать видимость многочисленного войска. Он привлек местных жителей, восторженно приветствовавших свержение латинян, переодев их в воинов и вооружив. И когда латиняне подплыли к стенам, они увидели множество воинов. В конце концов, боясь потерпеть сокрушительное поражение, последние остатки французской армии отплыли в Италию, чтобы сообщить страшную для Запада весть о кончине Латинской империи.

    Норвич ревниво замечает относительно успеха генуэзского предприятия: Нимфейский договор не принёс грекам никаких практических результатов. Помощь генуэзских кораблей в Босфоре не понадобилась — никейцы заняли Константинополь собственными силами (25 июля 1261 г.). Напротив, договор отрицательно повлиял на всю последующую историю Византии, став крупнейшей ошибкой византийской дипломатии. Было положено начало генуэзскому господству в Чёрном море и на рынке самого Константинополя. В 1265 году Михаил VIII, опасаясь экономического усиления Генуи, вернул венецианцам часть прав, разрешив их кораблям доступ в Чёрное море.

    Эти события очень сильно ударили по Венеции. Эпоха благоденствия и максимального взлета Венеции (1204-1250) завершилась. Теперь ей приходилось иметь дело со смертельно опасным конкурентом. От Михаила Палеолога они [веницианцы] не ожидали ничего, кроме неприкрытой враждебности. Его империя была истощена и доведена до нищеты, а потому сам он не мог быть для Венеции серьезным соперником. Но он был не один: за несколько месяцев до его победы он вступил в союз с генуэзцами, которые почти сто лет оспаривали первенство Венеции в Леванте. В обмен на военную и финансовую помощь он пообещал им налоговые и таможенные уступки и собственные территории в главных портах империи, включая и сам Константинополь, — короче, все те привилегии, которые в 1082 году даровал Венеции Алексей Комнин и на которых было основано коммерческое благополучие республики.

    В свете этих событий можно понять, какую услугу оказал Венеции Фридрих II Гогенштауфен, перед этим связавший Генуе руки на несколько десятков лет!

    Оценивая всю историю латинского завоевания Византии в целом, Норвич говорит: Хотя правление латинян на Босфоре длилось менее шестидесяти лет, греческая империя так и не вернула былой мощи и утратила влияние на бывшие владения. При твердом руководстве сильная и процветающая Византия могла бы остановить турецкое нашествие. Однако экономика ее теперь была подорвана, она лишилась части территорий, а потому и не смогла защитить себя от оттоманского нашествия. Ирония судьбы: восточные христиане пятьсот лет вынуждены были страдать от мусульманского ига, а обрекли их на это люди, шедшие под знаменем Святого креста. Людей этих от имени Венецианской республики перевез, вдохновил и повел за собой Энрико Дандоло. Из этой трагедии Венеция извлекла для себя огромную выгоду, однако и она, и ее великолепный старый дож должны нести главную ответственность за разорение мира.

    Естественно, отношение Константинополя к Венеции после всего этого было не самым радужным. Однако венецианцы не сдавались и стремились по мере возможности восстановить утраченное: Новый император Византии, Михаил Палеолог, был осторожным человеком. Он знал, что венецианская морская мощь превосходит генуэзскую... Он принял благоразумное решение: натравливал республики друг на друга. Для этого разрешил венецианцам сохранить свою колонию в Константинополе и оставил им мелкие торговые привилегии. Их официальный представитель был разжалован из подесты (теперь им стал генуэзец) и занял более низкую должность — байло. К императорскому столу по большим церковным праздникам его уже не приглашали. Часть венецианского квартала города передали генуэзцам, и их колония быстро расширялась. Несколько лет спустя к ней прибавился весь район Галаты. За пределами столицы венецианцы вынуждены были стоять в стороне: их соперники заняли торговые рынки, на которые у венецианцев раньше была монополия: так это стало в Смирне, на Хиосе, Лесбосе и, что обиднее всего, на побережье Черного моря, откуда их с тех пор изгнали. Унижение было тем сильнее, что их флот до сих пор оставался лучшим. У Михаила Палеолога до сих пор не было достойного флота, и, если бы венецианцы решили бороться за утерянные привилегии, он не смог бы им противостоять. Но им нужно было подумать о своей колонии в Константинополе: Михаил держал ее как залог их покладистости.

    Михаил Палеолог, император без империи, зато вооруженный хитростью и всем опытом управления, который накопила Ромейская аристократия за века правления Империей. Человек, способный противостоять Венеции, используя Геную как инструмент. Между тем оскорбительное высокомерие и заносчивость генуэзцев в Константинополе сделали их еще более непопулярными, чем венецианцев, так что, когда новости об очередных победах венецианского флота стали доходить до императорского дворца, симпатии Михаила изменились. Он тоже вел войну против оставшихся князьков латинского Востока и греческих деспотов Эпира: никто из них не хотел возвращать свои территории восстановленной империи. Такая политика получала мощную поддержку папы и сына Фридриха II, Манфреда Сицилийского. Михаилу отчаянно требовались деньги на восстановление и столицы, и разрушенного флота. Союз с Генуей вместо выгоды вовлекал его в огромные расходы, а в ответ он почти ничего не получал.

    К 1264 году в Венецию прибыли греческие послы, и на следующий год был заключен договор, согласно которому республике предлагали привилегии, если и не сравнимые с утраченными, то во всяком случае улучшившие безрадостное положение дел. Но венецианцы не торопились. На византийском Востоке царила сумятица, а пока будущее Европы оставалось неопределенным, не было смысла принимать на себя обязательства. Только в 1268 году республика наконец решилась принять предложение Михаила. Даже и в этом случае согласилась не более чем на пять лет перемирия. В этот период, однако, венецианцы обещали соблюдать принцип ненападения и не помогать врагам империи, а также освободить греческих пленных, содержавшихся на Крите, Модоне и Короне, трех главных оплотах, оставшихся у них в Эгейском море. В ответ император обещал уважать венецианские поселения и в Греции, и на архипелаге и снова разрешил венецианским купцам свободно жить, путешествовать и торговать во всех своих владениях. Его условия были как нельзя более кстати. Двух вещей, правда, недоставало: трех восьмых от доходов и эксклюзивности, которая была у них раньше, ибо Михаил выдвинул условие, что генуэзцы сохранят данные им права. Он сознавал опасность старой политики, при которой одной из республик давалось полное преимущество за счет другой. С этих пор между ними настанет свободная конкуренция.

    Забегая вперед, надо заметить, что Венеция уже никогда не вернула себе былую гегемонию на Черном море. В следующем веке, к 1360-м годам, Генуя окончательно вытеснила Венецию оттуда. А потом Черное море подпало под контроль Турции, так что разгром даже Генуи в 1380-м году положения уже не исправил.

    Такой была истинная подоплека Венецианского активного «нейтралитета» в борьбе Фридриха Гогенштауфена против Ломбардии. Германская Империя долгое время выступала фактической союзницей Венеции в борьбе с городами в Северной Италии. Венеция легко играла на имперских амбициях немцев, то и дело натравливая их на конкурентов. Теперь ситуация в Ломбардии изменилась (для Венеции) к худшему. Норвич замечает: В дни, когда Барбаросса, Генрих VI и Фридрих II совершали периодические нападения на Ломбардию, а войны между гвельфами и гибеллинами были в самом разгаре, у этих городов были другие заботы: им приходилось прокладывать точный курс через штормовые моря имперско-папской политики, а Венеция, защищенная своей лагуной, могла позволить себе обратить внимание на куда более привлекательный Восток. Однако времена менялись. Имперская угроза растаяла, и вместе с ее исчезновением города вздохнули и окрепли.

    Ломбардия видела слабость Венеции и теперь обнаруживала явную враждебность: В 1268 году был неурожай, и несколько месяцев спустя в Венеции наступил голод. Из-за недостатка плодородной земли город на протяжении всей своей истории зависел от импорта зерна, и это было главной его слабостью. Теперь же открылась еще одна — зависть соседей. Напрасно обращалась Венеция за поставками в Падую, Тревизо и другие города. Напрасно напоминала о помощи, которую оказывала им во время правления Эццелино. Все наотрез отказали. Падуя даже прекратила выплату ежегодной ренты, которую выдавала в виде зерна венецианским церквям и монастырям. Венеция направила корабли в Сицилию и даже в русские княжества, и катастрофу удалось предотвратить.

    Венеции пришлось повоевать с Болоньей и Анконой. Усмирять Триест. Случился бунт и на Крите. Следовало срочно найти Ступору Мира какую-то достойную замену. И эта замена нашлась. У Генуи и других городов Ломбардии появился новый враг. Это знаменитый Карл I Анжуйский (1227—1285), брат французского короля Людовика IX Святого, который вначале был всего лишь графом Прованса. К 1250-му году (год смерти Фридриха II Гогенштауфена), его звезда только начинала восходить.

    В 1248 году Карл в сопровождении жены Беатрис отправился в VII крестовый поход в Египет. Во время его отсутствия в Провансе вспыхнуло восстание. В 1250 году брат (Людовик Святой) отпустил Карла домой и в октябре он вернулся в свои владения. С помощью военной силы и дипломатии Карл сумел к августу 1252 года подчинить мятежные города, они были вынуждены признать Карла своим сюзереном.

    В 1258 году королем Сицилии стал Манфред, сын покойного Фридриха II Гогенштауфена. Желая сместить Манфреда, папы искали правителя, который мог бы завоевать королевство. Папа Римский думал о Карле, однако брат Карла, Людовик IX Святой, эту идею не поддержал.

    В 1261 году, напомню, позиции Венеции резко ослабели из-за потери Констнтинополя, а Генуя усилилась.

    В 1262 году в Провансе вспыхнуло новое восстание, которое было поддержано Генуей и сыновьями короля Арагона. Карл пришлось договориться с генуэзцами, отдав им прибрежные земли. В 1265 году новый Папа Климент IV призвал в Рим Карла Анжуйского, который за это время успел заключить несколько союзов со знатью в северной Италии. 21 июня ему официально вручили сенаторские знаки отличия, причем Карл пообещал папе, что откажется от них после завоевания Сицилийского королевства. 28 июня Карла был официально провозглашён королем Сицилии и коронован папой. Началась война Карла с Манфредом. В 1266 году в битве при Беневенте король Сицилии Манфред был убит. Карл Анжуйский захватил Сицилию и Южной Италию. Это начало Анжуйской династии в Южной Италии.

    В 1266-1267 годах практически вся Ломбардия оказалась в руках Карла и его союзников. В 1267 году его войска подошли к Флоренции. Это вызвало бегство правящих во Флорентийской республике гибеллинов и приход к власти радикальных гвельфов. Карл Анжуйский был избран подестой Флоренции и оставался на этом посту в течение 13 лет, руководя внешней политикой республики. Он также был назначен генеральным папским викарием в Тоскане. Подчинив Флоренцию, Карл продолжил экспансию в отношении других гибеллинских коммун Тосканы.

    В 1269 году в сражении у Коле флорентийско-французскими войсками Карла Анжуйского были разбиты силы гибеллинских коммун во главе с Сиеной. В результате в Сиене, а затем в Пизе и других городах Тосканы к власти пришли правительства гвельфов, подконтрольные Карлу Анжуйскому. Утвердив свою власть над Южной Италией, а также став протектором гвельфов Ломбардии и Тосканы, сохранив в своих руках Анжу и Прованс, Карл теперь считался самым влиятельным аристократом Европы.

    28 ноября 1268 года умер папа Климент IV, после чего Рим перешёл под контроль Карла — его избрали сенатором. Новый папа, Григорий X, был выбран только осенью 1271 года, до этого Карл единовластно распоряжался в Италии, присвоив в отсутствие папы право назначать императорских наместников в Италии. К концу 1270 года он подчинил себе всю Тоскану. Весной того же года Карлу удалось подавить и восстание на Сицилии.

    Теперь Генуе стало плохо. Генуэзцы начали копать под Карла и вражда с Венецией отодвинулась на задний план. В 1270 году Венеция и Генуя заключили перемирие, которое фактически длилось до 1291 года. Таким образом, главное политическое движение данного периода (1250-1270) - это вспышка открытой войны между гегемоном (Венеция) и субгегемоном (Генуя).

    Своеобразие же сложившегося положения заключалось в том, что Венеция продолжала сохранять тесные связи с французским Анжуйским домом в то время как Генуя выступила его противницей, вырвав из-под контроля франков Византию. Фактически Карл Анжуйский выступил на этом этапе союзником Венеции и противником Генуи. Карл действует в Италии под идейным прикрытием Папы Римского, а значит, как противник Империи. Таким образом, Венеция теперь действует на стороне Папы и гвельфов и против Императора и гибеллинов. Это очень редкое сочетание, совершенно нехарактерное для истории Венеции. Норвич в подобных случаях с непревзойденной британской невозмутимостью объясняет неожиданные повороты политики Венеции особыми, нравственными соображениями:

    Реньеро Дзено (дож Венеции) ... в 1256 году оказал активную поддержку папскому крестовому походу против Эццелино да Романо. После смерти Фридриха тот использовал имперский штандарт для удовлетворения собственных амбиций... Эццелино нечеловеческой жестокостью заработал себе репутацию чудовища, которого в Ломбардии, Фриули и Марчесе все ненавидели и боялись. Благодаря успеху венецианской политики нейтралитета он имеет лишь косвенное отношение к ее истории. Не станем рассказывать об ослепленных узниках и изуродованных детях, за что папа отлучил его от церкви. Отметим лишь свидетельство Мартино о том, что в 1259 году Эццелино наконец-то был пойман и убит, «церковные колокола звонили по всей Венеции, как это бывает в праздники святых

    Ну, как не оказать помощи изуродованным детям против изверга рода человеческого, особенно когда эта помощь сулит денежный доход!

    Английское эхо

    Итак, главное политическое движение периода Европейской истории в 1250-х и 1260-х годах - это вспышка открытой войны между гегемоном (Венеция) и субгегемоном (Генуя), которая окончилась перемирием 1270-го года, когда враждующие республики временно объединились против Карла Анжуйского.

    Пока Карл воевал с Ломбардией, Венеция была заинтересована в его усилении. Ведь Карл, создавал проблемы Генуе. Вместе с ним союзником Венеции теперь оказывалось и Папство. Именно поэтому гвельфы, столько пострадавшие в предыдущие десятилетия от Фридриха II Гогенштауфена, теперь брали верх, в то время как гибеллины, сторонники Империи, проигрывали по всем фронтам. Венеции было все равно кого из них поддерживать, лишь бы Ломбардия была занята «делом» и не имела времени и сил конкурировать с Венецией.

    Но чрезмерное усиление Карла было для Венеции неудобно, а его намерение заново завоевать Византию, с которой у Венеции вот-вот наладились отношения, было и вовсе неприемлемым. К тому же Анжуйский дом и Папство были вообще-то стратегическими противниками Венеции и потому играть на их повышение Венеция могла лишь с большой осмотрительностью. Результатом сложившегося положения и явился мир между Венецией и Генуей, при котором Венеция благожелательно устранилась от дела и наконец предоставила Генуе возможность низвергнуть чрезмерно вознесшегося Анжуйца.

    До момента заключения перемирия 1270-го года положение Англии было весьма сложным и противоречивым. Англией продолжал править Генрих III действовавший до сих пор как агент Венеции, основной задачей которого было составлять противовес Людовику IX Святому. Но брат Людовика оказался для Венеции полезным (и постоянно растущим) противовесом Генуе в самой Италии. Потому в это время Англия с Францией не воюет. Напротив, в 1259 году английский король Генрих III и французский король Людовик IX Святой заключили между собой мир на весьма выгодных для Англии условиях, учитывая, что во всех военных конфликтах предыдущего периода победа оказывалась на стороне Франции. Цитирую любопытную книгу Сомерсета Бейтмана «Симон де Монфор»:

    По Парижскому миру Людовик IX передавал Генриху III Лимузен, Перигор, Керси и часть Сентонжа, Генрих III со своей стороны отказался от претензий на Нормандию, Мен, Анжу, Тур, Пуату и принес оммаж Людовику IX, как верховному сеньеру Аквитании. Жители Перигора были так недовольны этим обменом, что долго отказывались праздновать день Св.Людовика после его канонизации. Французский совет тоже был недоволен и не согласен со своим королем.

    Графство Анжу было захвачено Капетингами уже давно; с 1246 года фактическим графом Анжу был главный герой на исторической сцене данного периода – Карл Анжуйский. Таким образом, отказ Генриха III от Анжу был лишь юридическим закреплением фактического порядка вещей. Но все-таки это момент примечательный: король Англии признает Карла Анжуйского – Анжуйским. Очевидно, незадолго до этого времени Венеция пришла к заключению, что Карл успешно заменяет собою умершего в 1250-м году Гогенштауфена и Генриху намекнули, что упрямиться в этом вопросе ему не следует.

    Однако Генуя со своей стороны не упускала возможности нанести Венеции удар и попыталась перехватить у неё контроль над Англией или как минимум создать там большие проблемы. Важной фигурой в этой истории является Элеонора Прованская, вторая дочь графа Прованса Раймунда Беренгера V и его второй жены Беатрисы Савойской.

    В 1236 году в возрасте 12 лет Элеонора была выдана замуж за короля Англии Генриха III. У Элеоноры было три сестры, все три оставили след в истории. Маргарита - жена короля Франции Людовика IX Святого, Санча – жена младшего брата Генриха III, Ричарда Корнуэльского, короля Германии, и Беатриса, которая в 1246 году стала женой Карла I Анжуйского, будущего короля Сицилии. Беатриса была единственной наследницей Прованса; именно благодаря браку с нею Карл Анжуйский и стал владельцем Прованса, с чего и начался его политический взлёт.

    Я полагаю, у Венеции было сильное влияние в Провансе, и все эти девушки были распределены по Европейским домам с благотворной целью: оказывать влияние на своих супругов. Ведь подчиненную в 1216 году Англию надо было ставить на новые рельсы, а для этого требовались и новые люди. Бейтман: Вслед за Элеонорой пришел неиссякаемый поток иностранцев. В этот период Генрих III держал своих баронов-соотечественников на расстоянии, а свое доверие отдал иностранцам или родственникам жены, авантюристам, вышедшим из церковного сословия, или просто выскочкам.

    Рассуждая о «баронской революции», которая привела в конечном итоге к созданию прообраза нынешнего английского Парламента, Бейтман говорит: К этому привели три основные причины. Первой из них было пристрастие короля к иностранцам… «Королева привезла так много французов, что права англичан обратились в ничто; король позволял им все, словно сами они короли. Они забирали добро бедняков, но сами ничего не платили». Людям такого склада, как Генрих III, вежливые манеры и изысканность иностранцев нравились гораздо больше, чем грубоватость и прямолинейность его соотечественников. Элеанора Прованская приехала в Англию в сопровождении своего дяди по матери Вильгельма … он организовал один из секретных внутренних советов, рекомендациям которого король старался следовать.

    Провансальцы в некотором смысле «колонизировали» Англию или, если угодно, «цивилизовали», естественно, не упуская при этом и своей личной выгоды: В 1237 году Вильгельм возвратился домой из Дувра с седельными сумками, наполненными золотом, серебром и другими королевскими подарками. Раздав их в Провансе, он вернулся в Англию. После его смерти в Витербо в 1239 году Генрих III был так глубоко опечален этим известием, что порвал на себе одежду и бросил ее в огонь, отказавшись от кого бы то ни было принимать утешение. В 1241 году в страну прибыл брат Вильгельма, Петр Савойский, которому были пожалованы обширные Ричмондские владения в Йоркшире… В 1247 году Петр привез с собой из Прованса двух знатных девиц, которые были выданы замуж за молодых графов Кента и Линкольна. Годом раньше другой брат Вильгельма, Бонифаций, был избран архиепископом Кентерберийским.

    Сомерсет Бейтман рассуждает об этом процессе с патриотических и даже националистических позиции, перенося на ту эпоху наши сегодняшние представления. Однако рассуждения его звучат не слишком убедительно, потому что «патриотическое» движение баронов, как ни странно, возглавил тоже иностранец, француз, граф Симон де Монфор. Ища этому феномену объяснения, Бейтман справедливо замечает (перечеркивая этим националистическую версию революции 1258-1265 годов): Англия и Франция в Средние века гораздо в большей степени походили друг на друга, нежели в наши дни, поскольку обе страны принадлежали к феодальному обществу, жившему по единым законам; поэтому французский рыцарь вполне мог чувствовать себя в Англии как дома, а английскому рыцарю было достаточно уютно во Франции. Тем более, что говорили они на одном и том же языке. (На английском в Англии, повторюсь, в ту пору разговаривало лишь простонародье.)

    Тем не менее, нашествие «французов» вызвало сопротивление местной знати: Главной целью баронской группировки было разрушить данную систему и заменить королевскую манеру править опираясь на иностранные чины на предыдущую, во главе которой стояли баронские фамилии.

    Однако «иностранец-патриот» Симон де Монфор смотрел на дело шире, чем местные бароны: в одиночку бароны не могли создать прослойку, которая выстояла бы против королевской автократии. Им пришлось обратиться за помощью к другим классам страны... Когда Симон де Монфор, будучи лидером баронской партии, захотел заручиться поддержкой других сословий, на его счастье под рукой оказался готовый инструмент. Идея выборных представителей не являлась новшеством для англичан. Эта традиция имела глубокие корни. Вот почему Симону не составило труда при помощи этого метода перетянуть на свою сторону не только баронов, но и другие классы, и с их помощью усилить свои позиции.

    На самом деле произошло нечто интересное и заслуживающее пристального внимания: бароны отстранили короля и захватили власть, однако за первой революционной волной закономерно последовала вторая, которая подняла и приобщила к управлению страной города.

    Симон был убит в битве при Ивземе (1265), после которой революция пошла на убыль. Однако обращает на себя внимание тот факт, что все основные идеи Симона де Монфора были все-таки внедрены в жизнь наследником Генриха III – Эдуардом I.

    Было так: вначале граф Симон де Монфор разбил королевскую армию (1264) и взял в плен короля и его сына, принца Эдуарда. Затем принц Эдуард при странных обстоятельствах бежал из плена, собрал новую армию и разбил войско графа, умертвив при этом его самого (1265). Сомерсет Бейтман воспевает героическую смерть Симона де Монфора в таких словах: Где бы ни находился современный человек, наслаждаясь плодами ограниченной монархии, конституционного правительства, участием в законотворчестве через представителей, пусть он никогда не забывает, что обязан этим Симону де Монфору.

    Однако лично я дерзну предположить, что гораздо большее значение в истории этой смуты имел человек, который и пришел в конечном итоге к власти: наследник престола Эдуард I. Я далек от мысли, будто Эдуард I и был инициатором восстания против своего собственного отца - подобное было слишком рискованным мероприятием. Настоящими организаторами смуты были генуэзцы, которые использовали свои старые связи в среде английской аристократии, попытавшись низвергнуть провенецианскую монархию.

    Противостояние короля и баронов обозначилось почти сразу. В 1252 году король под давлением Папы решил взять на себя расходы по вытеснению из Италии Гогенштауфенов (ради обещанного его сыну Сицилийского королевства). Король потребовал от баронов субсидий на экспедицию в Сицилию, с этого всё и началось. Симон де Монфор, сам будучи провансальским "французом", вдруг решительно перешел на сторону английских "националистов" и возглавил оппозицию королю.

    Эхо на востоке и западе Европы

    Возобновление открытой войны между Венецией и Генуей в этот период отозвалось большими событиями и по всей Европе. Если в двух словах, в Европе началась повсеместная смута. Помимо попытки госпереворота в Англии случилось сразу несколько враждующих Императоров в Священной Римской Империи. Но я начну с событий на Апеннинском полуострове, где смутные времена прошли более-менее спокойно.

    В 1252 г. кастильский трон перешел к Альфонсу Х Мудрому, оставившему заметный след в истории Кастилии и Западной Европы. Альфонс X Мудрый помимо прочих своих достоинств был ещё и кандидатом в Императоры Священной Римской Империи. Басовская: Альфонс Х в первый же год своего правления возродил притязания на английскую Гасконь. Учитывая сложную ситуацию в этом последнем владении Англии, превратившемся в яблоко раздора между английской и французской монархиями, демарш кастильского короля не мог быть расценен иначе как крайне опасный для Англии. Слухи о готовящемся кастильском вторжении распространились в обстановке широкого недовольства английской властью на юго-западе, активизации оппозиции во главе с фактически независимым Гастоном Беарнским. Всё логично. Кастилия – под контролем Генуи, а Гасконь – владение Англии (то есть, по контролем Венеции).

    Почти одновременно, в 1254-1273 годах, Священная Римская Империя фактически перестала существовать. Хотя императорский престол не оставался вакантным, фактически не было никакой верховной власти, и местные территориальные владетели стали совершенно самостоятельными государями. Это обстоятельство служит аргументом в пользу моей идеи, что Империя не была самостоятельным образованием, но поддерживалась извне. Как уже было сказано, после смерти Фридриха II Гогенштауфена Венеция поддерживала папство, гвельфов и Карла Анжуйского. Соответственно, гибеллины и Империя были предоставлены своей собственной судьбе – и вот результат. Ясно, что Генуя должна была выдвинуть каких-то своих кандидатов на престол в Империи. Это и произошло. Басовская: Альфонс Х стал первым кастильским правителем, который решительно включился в западноевропейскую «большую политику». В 1256 г. он выдвинул претензии на корону Германской империи, в борьбе за которую участвовал также брат английского короля Ричард Корнуоллский. Франция, естественно, поддержала короля Кастилии.

    Брат английского короля Ричард, тоже очень достойный кандидат в Императоры во времена Смуты.

    В это время в Гаскони разгорается фактически гражданская война (события которой также связаны с именем того же Симона де Монфора, который занимался подавлением этого восстания, играя таким образом за Венецию). А вот война между Англией и Кастилией не состоялась:

    Генрих III немедленно предложил Альфонсу Х переговоры о союзе, о котором он «страстно мечтает». Полное согласие короля Кастилии на мирное урегулирование конфликта, видимо, объясняется несколькими причинами. Во-первых, добровольный отказ Альфонса Х от владений, которые он имел только теоретически, был не бескорыстным. В самом тексте англо-кастильского договора (март 1254 г.) этот момент обойден молчанием. Но в одном из более поздних писем Генриха III есть данные о том, что по условиям «союза» Альфонс Х получает деньги из гасконских доходов. Зная, какие грандиозные политические планы вынашивал кастильский король, нетрудно понять, что реальные деньги были ему в тот момент дороже юридических прав на Гасконь.

    Короче, Англия откупилась. К слову, чрезмерные денежные поборы были одной из причин недовольства королем со стороны баронов и таким образом Кастилия внесла свою лепту в английскую революцию (пусть и косвенно).

    Второе обстоятельство, которое могло подтолкнуть Кастилию к мирному урегулированию и «вечному союзу» с Англией, было связано с резким обострением в середине XIII в. противоречий между пиренейскими государствами. В 50-е гг. возникали пограничные конфликты между Кастилией и Португалией, Кастилией и Наваррой, которую поддержал традиционно связанный с ней Арагон.

    «Дружба» между Англией и Кастилией зашла так далеко, что (Басовская): В 1255 г. Альфонс Х уже обратился к английскому королю за конкретной военной поддержкой против Арагона. На едва стабилизировавшиеся англо-кастильские отношения охлаждающе повлияло то, что реальной поддержки кастильскому королю Генрих III не оказал. Естественно, не оказал. Было бы удивительно, если бы оказал… Басовская на полном серьезе рассматривает такую возможность, исходя из ложного представления о самостоятельности политики Англии в ту эпоху: Предоставить Альфонсу Х войско из Гаскони было в тот момент практически невозможно из-за продолжающихся антианглийских выступлений, недавно постоянно подогреваемых самим кастильским королем. В конфликте пиренейских королевств Генрих III все же принял дипломатическое участие, выступив в 1257 г. в роли посредника на кастильско-арагонских переговорах

    Я полагаю, что в действительности Англия скорее выступила бы в конфликте Арагона и Кастилии на стороне Арагона. Но она не сделала этого, а Кастилия в ответ на это воздержалась от нападения на Гасконь. Таким образом и сохранили мир.

    Очень интересные события разворачивались в это время в Восточной Европе. В 1251 году чешский королевич Пржемысл Отакар II, сын Вацлава I, вступив с чешским войском в Австрию, вынудил избрать себя герцогом. Австрийское дворянство согласилось отдать власть Пржемыслу Отакару II, но поставило условие: он должен был жениться на одной из наследниц Бабенбергской династии. Свадьба Отакара и Маргариты состоялась 11 февраля 1252 года в Хайнбурге-на-Дунае, невеста была на 26 лет старше жениха. Однако в том же 1252 г. Даниил Галицкий по договору с Белой IV Венгерским женил сына Романа на Гертруде Бабенберг. Роман тоже стал претендовать на австрийский престол. Чтобы помочь Роману Даниловичу удержать австрийский престол, Бела IV и Даниил Галицкий создали военную коалицию, направленную против чешского короля Вацлава (Венцеслава) I (1230-1253) и его сына Пржемысла II Оттокара (1253-1278).

    Современное историческое предание повествует об этих событиях так: Летом 1253 одновременно выступили войска венгерского короля и его союзников - баварского герцога Отгона II (1231-1253), а также объединенные русско-польские силы. Венгерские войска вторглись в Австрию и, почти не встречая сопротивления, дошли до Тульна (город на Дунае к северо-западу от Вены).

    С русской стороны поход описан в Галицко-Волынской летописи: в нем участвовали войска Даниила Романовича, его брата Василька и сына Льва, литовских и польских князей - краковского Болеслава Стыдливого и опольского Владислава. Войска Даниила и Болеслава Стыдливого соединились в Кракове, а Владислав Опольский присоединился к ним у силезского города Козел на Одере. Оттуда объединенные силы двинулись в Моравию и подошли к городу Опаве. Однако противоречия между русскими и польскими участниками кампании не позволили добиться желаемых результатов.

    В итоге венгерские войска, как и русско-польские, потерпели поражение. Оставшись без военной поддержки союзников, Роман Данилович не смог удержаться в Австрии. Осажденный войсками Пржемысла Оттокара в замке Гимберг неподалеку от Вены, Роман во второй половине 1253 должен был вернуться на Русь.

    В Австрии бегство Романа было оценено как предательство. По словам современника - венского анналиста-доминиканца, русский князь "вернулся на родину, недостойным образом бросив свою жену". Ему вторит продолжатель Гарстенских анналов: Роман "бежал, оставив свою жену брошенной, как бы вдовой".

    6 мая 1552 года папа Иннокентий IV подтвердил законность перехода Австрии к Пржемыслу Отакару II как к мужу ближайшей кровной родственницы Фридриха II. Брак Романа с Гертрудой был расторгнут.

    В 1253, скончался отец Отакара Вацлав I, и Пржемысл Отакар II стал королём Чехии, а Маргарита — королевой. Однако к тому времени уже было ясно, что 50-летняя Маргарита является бесплодной. Пржемысл Отакар II попытался получить у Папы признание наследником своего незаконного сына, но папа отказал в этом, и в 1261 году король объявил о расторжении брака с Маргаритой. Разведённая королева уехала в Крумау-ам-Камп, а Пржемысл Отакар II удержал за собой и Чехию, и Австрию, и Штирию.

    Посмотрим на этого Отакара поподробнее. Пржемысл Отакар был вторым сыном чешского короля Вацлава I и Кунигунды Гогенштауфен, внучки императора Фридриха I Барбароссы. После смерти своего старшего брата Владислава в 1247 году Пржемысл Отакар стал единственным наследником чешского престола. Ага, опять Гогенштауфены. Всё логично. После прекращения в 1246 году династии Бабенбергов в Австрии на несколько лет воцарилась анархия. Многочисленные претенденты на престол не пользовались популярностью у австрийского дворянства, попытки императора Фридриха II Гогенштауфена подчинить себе герцогство также провалились.

    Император Фридрих Ступор мунди с поставленной задачей не справился, люди поручили дело Отакару. Этот справился. Воспользовавшись установлением мира с Венгрией, король в 1254 году предпринял по предложению папы римского крестовый поход на язычников Пруссии. Во время похода в январе 1255 года Отакар и Великий магистр Тевтонского ордена Поппо фон Остерна заложили орденскую крепость Кёнигсберг в нижнем течении реки Преголи. Установленные Отакаром дружеские отношения между Чехией и Орденским государством существовали вплоть до середины XV века. Ага, Тевтонский орден, Гогенштауфены… С Отакаром, как говорится, усё ясно. Даже читая современного автора, можно сразу определить, на чьей он стороне: В 1260 году сословия Штирии восстали против венгерской власти, чем воспользовался Пршемысл Отакар II, разбивший армию венгров при Крессенбрунне и присоединивший саму Штирию к своим владениям. Отакар стал большим человеком.

    В 1272 году король Отакар был назначен генерал-капитаном Фриули, что сделало его фактическим правителем Аквилейского патриархата и Истрии. В результате в начале 1270-х годов территория государства Пржемысла Отакара II стала охватывать огромную территорию от Судет до Адриатики.

    Расширение владений Пржемысла Отакара II пришлось на годы хаоса в Германии и непрекращающейся борьбы различных группировок за имперский престол. Отакар деятельно поддерживал анархию в Германии, понимая, что слабость номинальных императоров (графа Ричарда Корнуэльсского и короля Альфонса Кастильского) позволит ему захватывать и удерживать земли, населенные немцами. В то же время он охотно призывал немцев к себе на службу, помогал им расселяться в своем королевстве, чем вызывал недовольство среди чехов. Одновременно Отакар II лелеял надежду самому стать императором.

    Вызывал недовольство среди чехов… снова знакомые мотивы. Одновременно на другом конце Европы английский король Генрих III, тоже резидент Венеции, вызывал недовольство англичан засильем «понаехавших» из Прованса. Европа той эпохи представляла собою такое же единое целое, как и сегодня. Как и всегда.

    Немного забегая вперед, скажу о конце всей этой истории. Как мы уже знаем, в 1270-и году Венеция и Генуя заключают перемирие. Положение в Империи начинает налаживаться: Рудольф Габсбург, стал Императором после того, как прочие кандидаты на эту должность внезапно умерли или оставили свои притязания. Обратите внимание - это первый Габсбург в нарицательном смысле этого слова.

    В 1273 году королём Германии был избран граф Рудольф Габсбург, который начал проводить политику возрождения империи. Ему удалось прийти к соглашению с папой, что позволило ему активно заняться укреплением своей власти в самой Германии. Естественно, что одним из первых противников Рудольфа I стал Пржемысл Отакар II, чьи обширные владения давали ему возможность чувствовать себя независимо от короля Германии. В 1274 году Рудольф потребовал от Отакара II присяги в верности и возвращения имперских ленов, незаконно занятых чешским королём, то есть Австрии, Штирии, Каринтии и Крайны. Отказ Отакара II привёл к объявлению его в 1275 году изменником.

    Король Германии нашёл поддержку у австрийского дворянства и епископов Пассау, Зальцбурга, Бамберга и Регенсбурга. Имперская армия вторглась на территорию Австрии и Штирии и принудила самого Отакара II заключить в 1276 году мир, ценой отказа от всех своих владений, кроме Чехии и Моравии.

    А далее происходит нечто интересное: Пржемысл Отакар попытался вернуть свои земли силой. В 1278 году в битве у Сухих Крут чешские войска были разбиты армией Рудольфа I (на стороне чешского короля выступали некоторые немецкие княжества, в частности Саксония и Мейсен, на стороне Габсбурга сражались венгры и даже половцы, которых прислал венгерский король Ласло IV). Отакар сражался до конца, находясь в арьергарде, и погиб в битве. Смерть Отакара II в 1278 году привела к переходу австрийских земель под власть дома Габсбургов.

    Именно с этого времени и до конца Первой мировой имя Габсбургов прочно ассоциируется с Австрией. Насколько я понимаю, Габсбургов продвигала Венеция. Почему же первый из Габсбургов, ставший королем Австрии, вдруг выступает в связке с Венгрией? Ответ на этот вопрос почти очевиден. Ведь речь идет о событиях 1278 года, а в 1270-м году Генуя и Венеция заключили перемирие (которое соблюдалось 21 год). Потому не столь уж удивительно, что венгры в 1278 году помогают Габсбургам, воюя против общего противника - Отакара, который 16 лет назад разбил армию венгров. Наверняка ещё были живы и даже боеспособны друзья и родственники тех, кто был убит воинами Отакара в 1264 году. Остается неясным только одно: почему венецианцы предпочли видеть хозяином Австрии Габсбурга, предав таким образом Отакара и обрекши его на смерть?

    У внимательного читателя должен возникнуть вопрос: почему вдруг король Чехии Отакар пользуется, по моим словам, венецианской крышей, если (по моим же словам) Чехия в XIII веке была под контролем Генуи? Ответ на этот вопрос находится в ранней биографии Отакара. При жизни отца Отакар управлял Моравией, а в 1248 году недовольные чешские аристократы предложили молодому принцу возглавить восстание против своего отца и получить корону чешского королевства. Вацлав I, однако, смог сдержать честолюбие своего сына и на короткое время даже посадил его в тюрьму. После освобождения активность Пржемысла Отакара II направилась в новое русло: в сторону Австрии. Оказывается, здесь тот случай, когда наследник копает под своего отца. Очевидно, Отакар со своим отцом разошелся в политической ориентации.

    Союз двух пауков (1270-1291)

    После смерти Фридриха II Гогенштауфена развернулся военный конфликт Венеции с Генуей. Венецианцы нашли Фридриху достойную замену – Карла Анжуйского, которому удалось захватить Ломбардию и сильно отравить жизнь конкурентам. Однако планы Карла простирались слишком далеко. Под его ударом оказалось уже Византия, от нового крушения которой пострадали бы обе враждующие торговые империи. В 1270 году Венеция и Генуя заключили перемирие, которое фактически длилось до 1291 года. И как по волшебству - тут же в ослепительной карьере Карла Анжуйского наступает первый сбой.

    Хронология событий:

    В 1270 году в VIII крестовом походе умирает в Тунисе Людовик IX Святой. Смерть брата стала серьёзным ударом для Карла. Несмотря на то, что Людовик IX не одобрял многие начинания Карла, он был верным союзником. Новый король Франции, Филипп III, наследник Людовика, был слабовольным человеком. Как считается, он находился под сильным влиянием матери, Маргариты Прованской, которая ненавидела Карла из-за того, что ему досталось прованское наследство.

    Здесь я напомню, что Маргарита Прованская происходила из семьи, давшей Европе сразу четырех королев. Её сестра Элеонора – та самая английская королева, жена Генриха III, которая так раздражала английских баронов тем, что следом за ней в Англию понаехали провансальцы. Другая сестра, Беатриса, была замужем за Карлом Анжуйским. А четвертая – Санча – за Ричардом Конуэльским, одним из кандидатов на корону Императора Священной Римской Империи. Словом, вся семья была при деле, и все приносили Венеции большую пользу, каждая на своем месте.

    В 1272 году Карл Анжуйский провозгласил себя королём Албании. Теперь на повестке дня стояло завоевание Византии. Но это никоим образом не входило ни в планы Генуи, ни в планы Венеции. И вот, новый папа Григорий вдруг решительно запретил Карлу предпринимать враждебные действия, надеясь на унию между католиками и православными. Император Византии Михаил VIII Палеолог развил бурную дипломатическую деятельность, заключив союзы с Генуей, с царём Болгарии и королём Венгрии, а также с Золотой Ордой. А в 1274 году он объявил Папе, что принимает унию. Это связало Карлу руки.

    С ноября 1272 года Карл вступил войну против Генуи, а в 1275 году она переросла в войну против возрождённой лиги гибеллинов. И сложилась она на сей раз неудачно: к лету 1276 года Карл потерял почти все владения в Пьемонте.

    В 1278 году по требованию Папы римского Карл Анжуйский был вынужден отказаться от поста сенатора Рима. Отношения с Папой натянулись, но удивительным образом Карл одновременно рассорился и с императором Рудольфом (первым Габсбургом-императором). Камнем преткновения стало графство Прованс. Поскольку номинально его граф считался вассалом императора (хотя Карл об этом предпочёл «забыть»), то вдова Людовика IX, Маргарита Прованская, ненавидевшая Карла, обратилась к новоявленному императору Рудольфу Габсбургу с просьбой отдать ей её графство. Её поддержал в этом король Англии Эдуард I.

    Этот «двойной удар» одновременно со стороны Папы и Императора, вечно враждовавших между собой, был явным знаком примирения Венеции и Генуи. Венеция, как почти что всегда, стояла за спиной Императора. А Генуя как всегда союзничала с Папой.

    Вокруг Карла сгустились тучи. Послы Маргариты Прованской договорились с императором Рудольфом о тройственном союзе. По договору старший сын Рудольфа, Гартман, женится на дочери Эдуарда I Английского. После коронации Рудольфа императором Гартман должен был быть признан его наследником и римским королём, получив при этом Арелатское и Вьеннское королевство, включая Прованс. Надо было обеспечить сына наследством. И вот Рудольф Габсбург вторгся в Италию и Прованс. Лишь к маю 1280 года при посредничестве Папы удалось примирить стороны. Но Карл при этом вынужден был отказался от наместничества в Тоскане.

    Карл предпринимает усилия. В 1281 он смог вмешаться в папские выборы. 22 февраля 1281 года новым папой стал Мартин IV, давний друг французской королевской семьи. Карл был снова назначен сенатором Рима. Карл попытался воспользоваться расположением папы для захвата Пьемонта, но был в мае 1281 года разгромлен маркграфом Салуццо в Борго Сан-Далмацо. Также потерпели неудачу и его попытки сохранить контроль над Ломбардией.

    Под давлением Карла папа прекратил переговоры с Византией о церковной унии. Теперь у Карла оказались развязаны руки и он мог попытаться реализовать свою мечту о захвате Константинополя. В 1280 году его армия захватила Бутринти у деспота Эпира и начала осаду Берата. Но осада окончилась неудачно, византийская армия в 1281 году смогла отбросить армию Карла, но прибрежные города остались у Карла.

    И вот на Пасху, 29 марта 1282 года, в Палермо «внезапно» начинается восстание против французов — Сицилийская вечерня. Восстание вскоре охватывает весь остров, все французы перебиты. Карл I Анжуйский, собиравшийся начать войну против Византии, вынужден кардинально изменить планы. Он намерен быстро и решительно подавить восстание.

    Восставшие направляют послов к королю Арагона, который "чисто случайно" проплывает мимо со всем своим военным флотом, направляясь как бы в Крестовый поход. Послы Сицилии умоляют Педро принять корону Сицилии и защитить ее от Карла I Анжуйского. Принять корону Педро сразу же соглашается. 4 сентября 1282 года он коронуется в Палермо как король Сицилии Педро I. В 1282 году взбешенный Карл вызвал Педро на судебный поединок, который должен был состояться 1 июня 1283 года в Бордо, принадлежавшем тогда королю Англии Эдуарду I. Но поединок в итоге не состоялся.

    Этот удар по Карлу был последним и сокрушительным. Потеряв Сицилию – базу для атаки на Царьград - Карл Анжуйский основательно увяз в войне с Педро Арагонским. Так основательно, что он, собственно, так и не дожил до конца этой войны.

    Генуя и Венеция, два непримиримых противника, объединившись, составляли силу, противиться которой не мог тогда никто в Европе. И вообще, бороться против Генуи можно было только опираясь на Венецию. И наоборот - бороться с Венецией имело смысл только опираясь на Геную. Чтобы совместными усилиями сокрушить могущество непобедимого Анжуйского дома, им понадобилось двенадцать лет тонкой дипломатической работы. Генуя напрямую повоевала с Карлом всего пару раз, а Венеция вообще осталась как бы в стороне, традиционно придерживаясь линии своего «несокрушимого нейтралитета». Основную часть грязной работы сделали испанцы (в смысле, арагонцы – единой Испании ещё не было). Вспомогательную – гибеллины.

    Так люди делают дела. Главное - чтобы всё было тихо и чинно.

    Этот эпизод европейской истории широко известен под названием «Сицилийская вечерня» (1282). Ключевая роль Генуи в подготовке этого переворота общепризнана. Мне кажется вполне доказанной и очевидной роль недавно восстановленной (1261) Византии, уже не империи по материальным возможностям и ресурсам, но ещё сильной на дипломатическом фронте. Об этом интересно написал Дворкин (Роль византийско-арагонского тайного союза), хотя я с ним не могу согласиться в оценке роли Венеции: Дворкин уверен, что Венеция хотела второй раз завоевать Византию, на этот раз руками Карла Анжуйского, а значит, и в этот раз выступала противницей Генуи.

    Однако у Норвича находим по поводу «Сицилийской вечерни» следующую информацию: Когда папа Мартин IV, француз по национальности и, соответственно, сторонник Карла, в 1284 году начал крестовый поход против Петра, Венеция отказалась принять в нем участие и запретила своим священнослужителям, патриарху Градо и епископу Кастелло, поддерживать его со своих кафедр. Результатом стало отлучение от церкви (первое, но не последнее из тех, что выпали на долю Венеции)… Если венецианской элите того времени было глубоко наплевать на какое-то там отлучение, то для простого народа это был серьёзный удар. Спрашивается, зачем Венеции такие проблемы? Если Венеция была за Карла Анжуйского и против «Сицилийской вечерни», то почему она не поддержала Папу в борьбе против Педро Арагонского? С другой стороны, разве не очевидно, что Венеция не менее других участников заговора против Карла Анжуйского была заинтересована в том, чтобы остановить усиление Анжуйского дома. А что касается торговых привилегий Генуи перед Венецией, на которые напирает Дворкин – ну мы же знаем из сообщений того же Норвича, что Венеция очень быстро (уже к 1265 году) восстановила паритет с Генуей в этом вопросе. Так что крушить Византию Венеции было на сей раз ни к чему.

    Влюбленный в Венецию Джон Норвич посвящает «Сицилийской вечерне» всего несколько строк, упоминая о нем лишь мимоходом, в ряду других «неприятностей», которые переживала Италия в то время: Были и другие неприятности. Королевство обеих Сицилий, фактически включавшее в себя всю территорию к югу от Рима, с 1266 года управлялось братом Людовика Святого Карлом Анжуйским из его столицы, Неаполя. В 1282 году в Палермо на следующий день после Пасхи пьяный французский сержант начал приставать к сицилийской женщине. Произошло это возле церкви Санто Спирито перед вечерней службой. Муж женщины убил сержанта, убийство привело к бунту, бунт — к массовому побоищу. К утру две тысячи французов были мертвы. Остальные бежали с острова и обратились за помощью к Карлу. Сицилийцы посадили на трон в Палермо Петра III Арагонского. Ну скажите на милость, при чем тут Венеция?

    Я не могу утверждать, что внезапное усиление Анжуйского дома было следствием тайных интриг венецианцев, искавших для Генуи новых проблем взамен умершего Гогенштауфена. Может быть, Карл Анжуйский и правда был гением, типа Наполеона, и его успехи объясняются влиянием чисто личностного фактора. Но невозможно отделаться от ощущения, что начало полосы несчастий в жизни Карла неслучайно совпала по времени с моментом (1270), когда Генуя и Венеция заключили между собой мирный договор. Было ли это простой удачей для Венеции или следствием дипломатического искусства её элиты, но факт остается фактом: Анжуйский дом настолько усилился, что два гигантских паука в одной Северной Италии на время приостановили свои разборки и решили не вставлять друг другу палки в колеса – "до поры, до времени".

    Может быть, Венеции с Карлом Анжуйским просто повезло. Всё может быть. Вот и Норвич тоже отмечает, что постоянное везение является яркой и характерной чертой истории Светлейшей Республики. Ну, просто везло людям. Просто так случайно получалось, что Генуе постоянно что-то мешало спокойно повоевать с Венецией. Ну, просто не везло людям.

    Педро III добился распада могущественного Сицилийского королевства. Этого не удалось достичь ни Византии, ни папству, ни Священной Римской империи. После Педро III гегемония на Средиземноморье постепенно перешла от Анжуйской династии к Арагонскому дому. Преемникам Педро III удалось в течение XIV века присоединить к своим владениям Сардинию, Корсику, Афины, а в XV веке и Неаполь.

    Разгром Карла I Анжуйского спас Византию от повторения Четвертого крестового похода и позволил ей продлить существование еще на полтора века. Для нас этот эпизод интересен в контексте Столетней войны, потому что выдавливание Плантагенетов из их континентальных владений было одним из периферийных проявлений общеевропейского процесса, причина которого была в том, что Анжуйская династия слишком уж усилилась по всем направлениям. Это не могло не беспокоить Венецию. Карл Анжуйский и Людовик Святой были братьями. Константинополь венецианцы взяли при помощи французского оружия, и французы приобрели в XIII веке огромную силу и их влияние продолжало расти.

    Но ведь, как любят говорить профессиональные историки, «время национальных государств ещё не пришло», так что Карла, в соответствии с законами профессиональной истории, следовало остановить. На юго-восточном направлении этот процесс был остановлен при помощи «Сицилийской вечерни» (1282), а на северно-западном – при помощи англичан, которые развязали Столетнюю войну (1337). Англия и Арагон сыграли в этом смысле похожую роль.

    Итак, перемирие в войне Генуи в Венеции. Таково главное содержание периода 1270-1291 гг. Посмотрим, что происходит в эти годы на периферии Европы – в Лондоне, Париже и других второстепенных провинциальных городах.

    В Англии наступает мир и совершеннейшее благорастворение воздухов. 1270 год. Англичане совершили рейд в Ирландию. 1272 год. Умер Генрих III. Английские магнаты присягнули новому королю Эдуарду I Плантагенету, который в это время занят Крестовым походом. Недавно в стране была смута, но теперь Эдуард поразительно спокоен. Он не спешит вернуться в Англию и до 1274 года меланхолично доделывает свои дела на Континенте. Очевидно, он совершенно уверен, что никакие смуты дома ему не грозят. После его возвращения в 1274–1275 годах в Англии наступает «реакция». Проводится расследование посягательств крупных феодалов на права короны. В 1282-1283 годах англичане завершают покорение Уэльса.

    Эдуард I, прославлен современными историками как Английский Юстиниан (в том смысле, что он дал Англии юридический кодекс). Прежде всего, в 1283 год – принят статут о купцах - судебная защита кредиторов. Интересы Венеции – превыше всего. 1285 год - Второй Вестминстерский статут, а также Винчестерский статут – что-то типа Уголовного кодекса - меры для борьбы с уголовными преступниками и нарушениями "королевского мира". 1290 год - Третий Вестминстерский статут или Статут Quia emptores.

    Кстати, в конце рассматриваемого периода (1290) из Англии были изгнаны евреи: Эдуард официально приказал изгнать всех евреев из Англии. Это не только дало доходы после присвоения королём еврейских займов и собственности, но и дало Эдуарду политический капитал для сделок 1290 года с парламентом о существенных светских субсидиях. Эдикт об изгнании так и не был отменен вплоть до 1656 года

    В Священой Римской Империи Германской Нации завершается смута, императором становится в 1273 году Рудольф Габсбург, который убивает Отакара Чешского и становится королем Австрии, где с тех пор и утверждаются Габсбурги.

    Словом, мирная жизнь налаживается - до 1291 года, когда Венеция и Генуя возобновляют свои разборки.

    Следующий раунд (1291- 1299)

    После того как стало ясно, что Анжуйский дом увяз в борьбе против Арагона, Венеция и Генуя смогли вернуться к естественному для них образу взаимных отношений. Поводом к нарушению мира послужили следующие события (Норвич):

    Когда в пятницу 18 мая 1291 года армии мамелюков штурмом взяли Акру и поубивали почти всех ее обитателей, на Венецию обрушился удар посильнее, чем на ее коммерческих соперников. С уничтожением Заморья Венеция одновременно потеряла не только самые ценные рынки, но и значительную часть складов для караванов, идущих на Восток. Несмотря на энергичные попытки папы затеять новый крестовый поход и на угрозы любому христианскому государству, осмелившемуся иметь дело с неверными, Венеция почти немедленно вступила в переговоры с султаном, и впоследствии он предоставил ей очень выгодные условия. Однако в ближайшем будущем ее торговле в Центральной Азии угрожала серьезная опасность. Все теперь зависело от северного пути через черноморские порты и Крым, и это снова столкнуло Венецию с ее старым врагом — Генуей. Генуя, с ее растущими факториями в Галате на Босфоре, все еще доминировала в этом регионе… Крымская Каффа (современная Феодосия) выращивала зерно, добывала соль, ловила рыбу, а также продавала меха и рабов из Новгородской земли… В 1270 году две республики вынужденно подписали договор о перемирии, затем дважды его продлевали, но в 1291 году, перед падением Акры, прервали его действие. На этот раз о продлении не могло быть и речи, Генуя намеревалась сохранить свой контроль, а Венеция так же решительно не хотела ей этого позволить. Ни та ни другая сторона не торопились объявлять войну.

    Как и любая война между европейским гегемоном и европейским субгегемоном, эта война неизбежно должна была стать «мировой». И действительно, в 1294–1297 годах вспыхивает новая англо-французская война, в результате которой французы захватывают часть Гиени.Как мы помним, в предыдущий период (перемирие между Венецией и Генуей) отношения между Англией и Францией были почти безоблачными. В 1286 году Эдуард даже принёс вассальную присягу новому королю Франции Филиппу IV за свои владения на его территории.

    Но вот тучи сгустились, и в 1294 году английские пираты вдруг взяли и сожгли Ла Рошель. Ну, просто испортился у Эдуарда характер. Бывает. В ответ Филипп объявил Гасконь конфискованной. Тогда Эдуард сколотил антифранцузский союз. Пока английские войска, наступали на Гасконь, Эдуард заключил альянсы с принцами Фландрии, Германии и Бургундии, которым следовало атаковать французов с севера. Эти союзы оказались неустойчивыми. В то же время Эдуард столкнулся с проблемами у себя дома, как в Уэльсе, так и в Шотландии. Только в августе 1297 года он смог отплыть во Фландрию, но его союзники к этому времени потерпели поражение. Германская поддержка так никогда и не воплотилась в жизнь и Эдуард был вынужден искать мир. Его женитьба на французской принцессе Маргарите в 1299 году положила конец войне. В том же 1299 году Эдуард заключил мир с Францией. Чисто случайно этот мир оказался заключен в том же самом году, что и мир Венеции с Генуей.

    Одновременно возгорелся конфликт и в Шотландии. После смерти в 1290 году шотландской королевы Маргарет, не оставившей прямого наследника, король Эдуард лично выбирал нового короля Шотландии и назначил (1292) Иоанна I Баллиоля. Эдуард обращался с ним с жестоким презрением, используя его просто как феодальную марионетку для реализации своих планов в Шотландии. Наконец, устав от своего оскорбительного положения, Балиоль не только отказал Эдуарду в помощи для войны с Францией, но заключил с последней тайный договор (1295), готовясь к войне с Англией… шотландцы предприняли безуспешную атаку на Карлайл Балиоль устал! Конечно, это объяснение звучит гораздо убедительнее, чем конспирология и желание видеть во всем происки итальянцев. Английская армия подошла к Бервику в конце марта 1296. Жители Бервика были настолько уверены в себе, что позволяли себе глумиться над англичанами с укреплений… английские войска, охваченные яростью и подбадриваемые королём, быстро захватили город и провели весь оставшийся день, вырезая горожан – мужчин, женщин и детей – по прямому приказу Эдуарда. Овладев Бервиком, Эдуард послал отряд во главе с Джоном де Варенном для захвата Данбара… Варенн полностью разбил шотландскую армию, уничтожив более 10000 человек. Результатом стала полная победа англичан и гибель множества шотландцев. Избежав смерти, Джон Комин, три других шотландских графа и более сотни из наиболее значимых последователей Комина попали в плен. После победы под Данбаром, Эдуард триумфально провёл свою армию по Шотландии. Баллиоль подписал отречение от престола Шотландии. Перед английскими и шотландскими придворными с одежд Баллиоля был сорван герб Шотландии, за что он получил прозвище "Пустой камзол". Пленённый Баллиоль был помещён в Тауэр, но в июле 1299 был отпущен под поручительство Папы Бонифация VIII во Францию, где и провёл остаток жизни. Замечу, что отпущен Баллиоль во Францию в том же году, когда Венеция и Генуя, устав от взаимной резни, заключили мир. Эдуард конфисковал шотландский коронационный Камень Судьбы, перевёз его в Вестминстер и поставил англичан управлять страной.

    Как видим, вращение «больших политических масс» в Северной Италии с почти математической точностью отображается на судьбе «малой массы» - Англии той эпохи.

    Фландрия тоже не осталась в стороне от этого коловращения. Басовская объясняет это приличными экономическими соображениями: ...К концу XIII в. сложились экономические и политические предпосылки для реализации союза между Англией и Фландрией. Английская шерсть и английские корабли стали непременным условием развития сукноделия – ведущей отрасли фландрского ремесла, основы экономики Фландрии. Главные центры сукноделия переместились с юга Нидерландов во фландрские города Ипр, Гент, Брюгге, неразрывно связанные с объединением купцов – так называемой «Лондонской ганзой». Его члены получали важные привилегии от английского короля. В течение XIII в. эти богатые и независимые города начали играть видную роль в жизни графства. Это создавало прочный фундамент для сближения с Англией. В течение второй половины XIII в. торгово-экономические вопросы занимали видное место в отношениях Англии и Фландрии... Как и ровно сто лет назад, в 1197 г., Англия и графство Фландрское объединились в антифранцузской борьбе. Интересно отметить, что в договоре 1297 г. и поведении Ги Дампьера отчетливо проявилось давнишнее тяготение Фландрии к политической самостоятельности. В тексте соглашения с Англией звучит не только обещание помощи в войне против французской монархии, но и разрыв древних вассальных связей «из-за многих несправедливостей». Граф объявляет, что отказывается от своей вассальной клятвы «навсегда». Все это тесно смыкалось с положением Шотландии, которая также отказывалась от навязанного ей вассалитета. Только сюзереном была Англия, а Шотландия, естественно, опиралась на ее соперницу – Францию. Эта «зеркальность» ситуации при расстановке сил между наиболее активными и давними участниками англо-французской борьбы отражала глубокую закономерность их вовлечения в круг противоречий двух ведущих монархий и системный характер событий вокруг столкновения Англии и Франции... Среди причин недовольства политикой Эдуарда I в Англии главными были гасконская война и поход во Фландрию. Последний представлялся особенно бессмысленным, поскольку его связь с англо-французским соперничеством не лежала на поверхности. В результате в петиции, составленной от имени «всей общины» Англии, английские феодалы отказывались воевать во Фландрии, где никогда не служили их предки.

    В 1295 году имел место так называемый «Образцовый парламент», ставший прообразом современного английского Парламента. В 1297 году Эдуард I подтвердил "Великую хартию вольностей" и "Лесную хартию". Эдуард уже повоевал и даже победил в одной гражданской войне (1263-1265) и второй старался всячески избежать; он несомненно был умнее своего отца, Генриха III. Ну, и консультанты были, видимо, хорошие.

    Кратко опишем и события, происходившие в то время в остальной Европе.

    Как мы помним, с 1282 года («Сицилийская вечерня») шла война Анжуйским домом и Арагоном, который отнял у Карла Анжуйского Сицилию. Как раз в феврале 1291 года конфликт удалось уладить. В городе Бриндизи был заключён мир между Альфонсо III Арагонским с одной стороны, Филиппом IV Французским и Карлом II Неаполитанским (сыном покойника Карла I Анжуйского) с другой. По этому договору Альфонсо отказывался от прав на Сицилию. Но тут случилась неприятность. Генуя и Венеция поссорились, и в июне 1291 Альфонсо III, неожиданно умер, не оставив наследников, а его брат Хайме, ставший королём Арагона, отказался признать договор в Бриндизи.

    Папа Николай IV отлучил Хайме от церкви, что должно было привести к возобновлению войны. Но в апреле 1292 года Папа Николай IV умер, а его преемник был выбран только через 2 года, так что ситуация подвисла. Новый Папа, Целестин V был ставленником Карла II, поддерживал все его предложения. Однако в декабре 1294 Папа Целестин V отрёкся от папского престола, а выбранный вскоре Бонифаций VIII хотя и был в плохих отношениях с Карлом II, поддержал проект мирного договора с Хайме.

    В 1295 в Ананьи был подписан мир, по которому Хайме передавал Сицилию и Калабрию папскому престолу. Однако условия договора не устроили сицилийцев. Брат Хайме, которого звали Федериго, при поддержке сицилийской знати отверг договор, подписанный в Ананьи, и принял титул правителя Сицилии. В 1296 сицилийский парламент в Катании провозгласил Федериго королём и 25 марта он был коронован в соборе в Палермо под именем Федериго II. Хайме принял участие в войне против Федериго, которая началась в 1298 году. Но до братоубийства дело не дошло, ведь приблизился 1299 году и – смотрите-ка! – Хайме преспокойно вернулся в Испанию и в дальнейшем в военных действиях против брата участия не принимал.

    Вот на скольких человеческих судьбах положительно отразился год 1299-й, когда Венеция и Генуя заключили перемирие.

    Не могу удержаться от соблазна зафиксировать внимание читателя на биографиях двух участников всех этих событий. А именно, внимание всех историков задерживается на том факте, что на стороне Хайме и Папы (то есть, против Сициилии) выступали и герои предыдущей войны, пламенные патриоты Сицилии – Джованни Прочида и Руджиеро ди-Лауриа, неожиданно перешедшие на службу к Карлу II. Тут у историков голова идет кругом. Попробуем рассмотреть сию загадку с наших конспирологических позиций.

    Особенно интересный персонаж – Джованни Прочида. Линия его судьбы пересекается со всеми главными героями исторической сцены XIII века. Что нам сообщают о нём историки?

    Происходил из знатной семьи Прочида. Ещё в ранней юности проникся идеями гибеллинов. Изучал медицину в салернской врачебной школе и, но преданию, был врачом Фридриха II Швабского и наставником молодого Манфреди, достигнув при дворе значительной власти. Человек Фридриха II Гогенштауфена, агент Венеции. Смотрим дальше. После поражения в битве при Беневенто в 1266 году был вынужден бежать от двора Манфреди; через некоторое время он поступил на службу к Карлу Анжуйскому. После падения Конрадина он пытался произвести переворот в свою пользу, но неудачно и был приговорён к изгнанию с конфискацией всех владений (1270). Так и запишем. Работал на Карла Анжуйского, пока Карл действовал против Генуи. В 1270 принято решение Карла опустить, Прочида тут же кидает Карла.

    Историки толкуют происшедшее иначе Существует предположение, что у Прочиды были с Карлом личные счеты, вызванные оскорблением жены Прочиды. На протяжении многих лет Прочида путешествовал по Европе, развернув серьёзную дипломатическую кампанию по восстановлению на неаполитанском престоле швабской династии и изгнанию анжуйцев с Апеннинского полуострова; он стал главным политическим противником Карла Анжуйского и готовил план мести ему в течение двенадцати лет.

    Итак, принято решение опустить Карла – и агент Прочида носится по всему Средиземноморью, готовит «Сицилийскую вечерню».

    Был особенно активен в Риме, Константинополе и Арагоне, длительное время служил королю Хайме I, а затем его сыну Педро III; изгнанный из Калабрии и Сицилии, поселился в Арагоне и, когда Педро III, женатый на дочери Манфреди, наследовал престол отца (1276), стал подстрекать его предъявить права на корону Сицилии. Замыслам Прочиды благоприятствовали дурное отношение к Карлу папы Николая III и то, что Карл угрожал императору Михаилу Палеологу намерением восстановить латинскую империю в Константинополе. Для переговоров с Палеологами Прочида решился отправиться в Константинополь и по дороге заехал в Сицилию. Ход и развитие так называемого заговора Прочиды мало известен… Во время «Сицилийской вечерни» Прочиды не было в Палермо — он явился туда несколько месяцев спустя, когда Педро Арагонский уже был провозглашён королём. Однако 2 февраля 1283 года Прочида назначен канцлером Сицилии и, несмотря на свой возраст, вёл активную дипломатическую деятельность при различных европейских дворах.

    Второй клиент ступает на сцену уже после смерти Фридриха Гогенштауфена.

    Руджеро ди Лауриа (итал. Ruggiero di Lauria; 1245—1305). 19 апреля 1283 года назначен адмиралом в правительстве Сицилийского королевства, возникшего в результате мятежа (Сицилийская Вечерня) против французов. В огромной степени благодаря его таланту флотоводца не состоялась интервенция Карла Анжуйского и, позже, его сына Карла Салернского (Карла II) на Сицилию, были отрезаны пути сообщения анжуйцев с северной Африкой, где они получали дань. Взял в плен Карла Салернского в битве у Неаполя. Позже именно его победа на море над флотом Филиппа III заставила французов прекратить так называемый «крестовый поход» против Педро III Арагонского. Далее он участвовал в борьбе за власть между Альфонсом Арагонским и его братом Хайме Сицилийским на стороне первого, то есть на этот раз его действия были направлены уже против Сицилии.

    Вполне очевидно, что оба эти человека не были патриотами Сицилии. Прочида не был также и гибеллином, напрасно его так называют - иначе как бы он мог оказаться на службе Карла Анжуйского? Разгадка биографий того и другого деятеля, как мне кажется, в том, что они всю жизнь трудились на одной и той же стороне – на стороне Венеции, спокойно меняя свои роли на исторической сцене в зависимости от того, как менялась политика Большого Хозяина.

    Венгрия (1270-1299)

    Как я уже много раз говорил, Венгрия была старинным и непримиримым врагом Венеции – просто потому, что имела с нею общую границу, а умудренные в политике Венецианцы всегда предпочитали макиавеллианские принципы христианским, а значит любовь к дальним – любви к ближним. Естественно, став после завоевания Царьграда в 1204 гегемоном Европы, Венеция вплотную занялась своим старинным недругом, и потому XIII век для Венгрии – не только век монгольского нашествия, но ещё и век и тяжких внутренних смут и неурядиц.

    Король Бела IV (правил в 1235—1270) твердо держался антивенецианской политики. Он женился на Марии, дочери византийского «императора в изгнании» Ласкаря. Однако его наследник, старший сын от этого брака, оказался тем слабым звеном, ухватившись за которое венецианцы таки раскачали трон правителей Буды и Пешта. Наследника Белы IV звали Иштван, и папаша имел неосторожность назначить амбициозного сына наместником в Далмации, в непосредственной близости от владений Венеции. А чтобы помочь сыну одолеть тлетворный дух европейской цивилизации, он женил его на Эржебет, дочери хана половцев Котяна. А может быть, тут сыграли роль другие соображения: половцы в XIII веке были ещё достаточно серьезной военной силой, и с ними полезно было дружить. (Для справки напомню: монгольское нашествие вынудило половцев бежать на запад и просить Венгрию принять их под своё покровительство; с тех пор венгры и половцы жили вместе.)

    И вот в 1257 году Иштван вдруг потребовал от отца, чтобы тот выделил ему часть королевства. А для убедительности собрал армию и приготовился к войне. И в 1258 году грустный король был вынужден уступить глупому сыну. Он дал ему в управление Трансильванию и титул герцога.

    Аппетит приходит во время еды. Сын требовал большего и большего, король вначале миролюбиво уступал, но рано или поздно надо было проявить твердость – в 1264-м Бела внезапно атаковал Иштвана и взял в заложники его жену-половчанку и сына, будущего короля Ласло IV Куна. Кун значит «половец». Таким прозвищем венгры наградили несчастного сына половчанки. В 1265 году «младший король», поддержанный феодальным кланом Чаков, разбил войско своего отца Белы. Эта победа закрепила состоявшееся разделение страны. Проигравший Венгрию «старший король» вернул своему сыну его жену и наследника и смирился с неизбежным.

    Но надежда умирает последней. Бела размышлял о том, как бы сделать наследником своего младшенького, любимого сына Белу Славонского, который обещал следовать в этой жизни правильным венгерским курсом. И вот летом 1269 года этот младший да любимый неожиданно умер. Тогда грустный Бела завещал королевство своей дочери Анне, поскольку не доверял сыну Иштвану. К слову, эта Анна была замужем за русским, Рюриковичем, князем галицким и черниговским Ростислав Михайловичем, которого изгнал из Галича Даниил Галицкий. Но это отдельная история.

    В 1270 году Иштван V женил своего 8-летнего сына на Изабелле Анжуйской, дочери Карла Анжуйского – того самого. Как раз в этом 1270-м году Венеция и Генуя сговорились между собой и заключили перемирие с целью осадить чрезмерно удачливого и амбициозного Карла. Но перемирие никогда не мешало венецианцам думать о главном. И вот 3 мая того же 1270 года король Бела IV тоже неожиданно умер. Теперь его непутевый сын Иштван V стал полноправным королём, а Ласло IV — наследным принцем. Венеция добилась первого важного успеха в деле обращения Венгрии на путь истинный.

    Но это был только первый шаг. Замыслы венецианцев простирались гора-аздо дальше, чем может подумать неискушенный в политических играх читатель. У венецианцев для Венгрии был приготовлен ни много ни мало как специально выращенный в колбе наследник престола.

    Дело было так.

    Отца грустного Белы IV звали Андраш II. И было у Андраша II (1175—1235), деда непутевого Иштвана, целых три жены. Третья его жена была из Северной Италии. Её звали Беатриса д’Эсте (1215—1245), была она дочерью маркграфа Альдобрандино д’Эсте, представителя итальянского княжеского дома Эсте. Но даже это ещё не беда. Не беда, потому что Эсте были враждебны Гогенштауфенам, а значит, и Венеции. Эсте владели Вероной и действительно были врагами; они много зла причинили Венеции потом, в начале XIV века, когда Венеция дала слабину.

    Беда в том, что король Андраш II рано умер. И что хуже всего, умер он примерно в то время, когда жена его Беатриса зачала ребенка. А по слухам у Беартисы был любовник, венгерский магнат. Ребенок родился и назвали его Иштван Постум (Посмертный, родившийся после смерти отца). Магната новый король Бела IV ослепил, а младенца Андраша объявил незаконнорожденным и лишил его герцогских доходов, на которые он имел бы право как сын венгерского короля. Поэтому жил в изгнании, сначала в Германии в безвестности, а затем венецианцы сообразили, что же клад! И с тех пор Иштван Посмертный проживал в Венеции под защитой дожей.

    Этот-то Иштван и стал миной, которую Венеция заложила под Венгрию. Его женили на Томазине Морозини, дочери венецианского патриция из знатного рода Морозини. (Эта фамилия появляется на страницах труда Норвича «История Венеции» несколько десятков раз. Клан Морозини входил в число семей «Сase Vecchie» — древнейших родов Венеции.) Женившись на ней, Иштван получил титул венецианского патриция.

    Наступил 1270-й год, когда ненавидевший Иштвана Посмертного Бела IV неожиданно умер. Тогда Иштван (Стефан) Постум обратился к новоявленному королю Иштвану V с просьбой подтвердить его королевское происхождение. Получив отказ, он было вступил в союз с чешским королем Пржемыслом Отакаром II, однако королем Венгрии стать ему не удалось.

    Прожил Итшван Посмертный после этого недолго, в возрасте всего лишь 35 лет он неожиданно умер в Венеции. Но ведь многого от него и не требовалось. Главное дело своей жизни он уже сделал – он успел родить сына, которого назвали Андраш. После смерти отца (1272) Андраш был отдан на воспитание своим венецианским родственникам. Он-то и стал в конце XIII века королем Венгрии Андрашом III по прозвищу Венецианец. Внук венгерского королька, сын венецианского патриция, а главное - потомок великих Морозини, он был настоящей бомбой, заложенной под Венгрию. Венеция двигалась к своей цели неспешно и уверенно.

    Но генуэзцы тоже не дремали. Они видели, как им казалось, главное: надо любой ценой избавиться от провенециански настроенного короля (Иштвана V). Теперь в Венгрии начинались по-настоящему серьезные разборки. 24 июня 1272 года феодал Иоахим Гут-Келед похитил принца Ласло. Король Иштван V осадил замок нахала, но 6 августа 1272 года он... как вы уже догадались, неожиданно умер. Иоахим вместе с похищенным принцем Ласло срочно выехал в Секешфехервар. Как отмечают историки, одновременно туда же направилась и королева Елизавета (Эржебет), что даёт основания подозревать её в предварительном сговоре с Иоахимом Гут-Келедом. Коронация 10-летнего Ласло IV состоялась 3 сентября 1272. Партия сторонников покойного Белы IV попыталась сорвать коронацию, выставив своего претендента на престол — 20-летнего князя Белу из Мачвы, сына Анны Венгерской - то есть, Рюриковича! Рюрикович на венгерском престоле – это было бы круто. Но до конца XIII века венецианцы регулярно переигрывали всех своих конкурентов.

    Генуэзцы думали, что главное – продвинуть своего кандидата. А Венецианцы только делали вид, что они изо всех сил продвигают своего кандидата. На самом же деле их задача состояла в том, чтобы уничтожить всех кандидатов. Всех, кроме одного-единственного - маленького мальчика, который тем временем спокойно рос себе в тихой и безопасной Венеции. Высшее искусство политика - заставить своих противников делать работу нужную и полезную - ему, а не им самим.

    В Венгрии началась гражданская война между двумя феодальными партиями, одну из которых возглавили семейства Кёсеги и Гуткелед, а другую — семья Чаков. Малограмотные венгерские «аристократы» поначалу не очень разобрались, о чем вообще базар. Правильные венгры Чаки ненавидели Гуткеледов, считая их «швабами» (ну, немцами). Гуткеледы платили им тем же. Те и другие ненавидели половцев, а значит, и маленького короля – сына половчанки. Каждый стремился лишь к тактической победе своей партии, не заглядывая в даль. Потому действовали неорганизованно, глупо и довольно хаотично – как раз так, как и требовалось Венеции. Чаки решили хранить абстрактную верность покойному Иштвану V, а Гуткеледы козыряли наличием у них вдовствующей королевы, плохо понимая, кто за ней стоит. Иоахим Гуткелед заделался любовником королевы и уже, наверное, возомнил о себе невесть что. Елизавету Половчанку просто взяли и похитили у Иоахима. В ответ Иоахим захватил в плен малолетнего короля Ласло – ребенок в третий раз похищен и снова стал заложником - верно говорят, что у королей как правило нелегкое детство... Тут (неожиданно для всех!) Петер Чак сделался лучшим другом половцев, и, успешно атаковав Гуткеледа, освободил короля-малолетку. Теперь расстановка сил в Венгрии изменилась: Чаки с половцами сражались вместе против Гуткеледов и Кёсеги. Вскоре Гуткеледы были разбиты. Но Иоахим Гуткелед сумел вымолить у Елизаветы прощение. Как говорится, любовь зла.

    Воевали в этом духе ещё до 1277 года. Подросший король Ласло IV устал быть королем с самого детства. Он вообще предпочитал венграм общество полуязычников-половцев, родственников своей матери. Он носил половецкую одежду в качестве придворного наряда, окружил себя половецкими наложницами, раздражая венгерскую «аристократию». При этом он был ненавистен генуэзцам, которые видели в несчастном тайного агента Венеции (ну ведь яблочко от яблони…).

    Тем временем венецианцы продолжали разжигать: В 1278 году Иван Кёсеги, аристократ, завладевший в условиях феодальной анархии несколькими крепостями в западной части Венгрии, пригласил к себе Андраша. Прибыв в королевство, Андраш предъявил свои претензии на герцогство Славония, но король Ласло IV Кун отказал ему. После этой неудачи Андраш вернулся в Венецию.

    Со своей стороны лили масло в огонь и генуэзцы: В начале 1279 года в Венгрию прибыл назначенный Папой Николаем III полномочный легат, официально для «укрепления статуса короля» в условиях феодальной смуты. На самом деле причиной прибытия легата стали жалобы противников короля на то, что Ласло якобы отступился от христианской веры и полностью перенял язычество и образ жизни своих родичей - половцев. Созвав в Буде новое национальное собрание, легат Филипп выступил с речью о верховенстве власти Папы и о необходимости окрестить язычников-половцев и принудить их к оседлости. Принятые собранием так называемые «Половецкие законы» требовали, чтобы половцы перестали кочевать и поселились в специально отведённой им для этого резервации. Король Ласло вынужден был согласиться с принятием этих законов, но применять их на практике не спешил. Видя нежелание короля подчиниться указаниям церкви, легат Филипп наложил в октябре 1279 года интердикт на короля и на всё Венгерское королевство. Обозлённый Ласло отдал легата в руки половцев. В ответ воевода Трансильвании Финта Аба захватил короля в плен. По итогам мирных переговоров, и легат, и король получили свободу, а король потребовал, чтобы половцы немедленно отказались от кочевого образа жизни. Половцы ответили восстанием и разграблением восточных областей Венгрии. Превратив прежнюю опору Венгерского престола — половцев — в бунтовщиков, и разрушив интердиктом всё, что королю удалось сделать для восстановления Венгерского государства, легат Филипп покинул страну. Король Ласло был вынужден выступить против своих недавних союзников-половцев и разбил их.

    После этого король Ласло впал в окончательное уныние. Говорят, он пришёл к выводу, что его королевство погибло. Он оставил столицу, жену - и ушёл к замирённым половцам. В 1285 в Венгрию вторглось Золотоордынское войско Ногая и Телебуги. Монголы разорили Восточную Венгрию, при этом многие венгры легко поверили нелепым слухам, будто монголов позвал в страну сам Ласло. Венгрия разваливалась на куски – и это само по себе уже было совсем неплохим результатом кропотливой работы венецианцев. Сын Рудольфа Габсбурга Альбрехт I захватил Северо-Западные комитаты. В 1286 году Ласло арестовал свою жену Елизавету Анжуйскую. Зачем арестовал – история умалчивает. Но поскольку она была из Анжуйского дома, то не удивлюсь, если узнаю, что она хотела его травануть или что-то в этом духе. Ну, не подумал Иштван V, отдавая сына за дочь Карла Анжуйского, что подкладывает сыну свинью на всю жизнь. Ведь ДО 1270 Карл работал на благо Венеции, разоряя Северную Италию. Римский Папа Николай IV подумывал об организации Крестового похода против Венгрии с целью передачи власти племяннику Ласло Карлу Мартеллу Анжуйскому. В начале 1290 года Кёсеги и архиепископ Лодомер Эстергомский, отлучивший короля Ласло IV Куна от церкви, пригласили Андраша в Венгрию и предложили ему корону. Андраш принял предложение, однако был арестован венгерским дворянином Арнольдом Хаготом и передан им герцогу Альбрехту I Австрийскому.

    В летнюю ночь 10 июля 1290 года трое знатных половцев — Арбоц, Тёртель и Кеменце — ворвались со своими людьми в шатёр к спящему Ласло и зарубили его. Символичненько, что Ласло Кун (=Половец) был убит половцами, которых так любил. Венгры порядочно помучили его, пока он был принцем, снова и снова похищая мальчика в заложники. Но они его по крайней мере не убили. Так прервалась жизнь Ласло, а с ним и старинный род Арпадов, издавна правивший Венгрией. Андраш, узнав о смерти короля, бежал из Вены и прибыл в Эстергом, где архиепископ Лодомер увенчал его короной Святого Иштвана 23 июля 1290 года.

    Что тут началось! Генуя выдвинула сразу двух альтернативных кандидатов на место Андраша Венецианца. Некий польский авантюрист, объявивший себя Андрашем Славонским, младшим братом короля Ласло IV Куна, заявил свои претензии на трон, но его войско было разбито сторонниками Андраша III. В апреле 1291 года королева Мария Неаполитанская, сестра убитого короля, также объявила о своих притязаниях на корону. Позже она передала эти притязания сыну, Карлу Мартеллу Анжуйскому, а после его смерти (1295) - внуку Карлу Роберту. Но поезд уже ушел. В 1293 году Андраш III пригласил свою мать Томазину Морозини в Венгрию. В 1294-1295 годах Андраш III с матерью провели несколько кампаний против сторонников Карла Мартелла Анжуйского. Ну, и так далее. Короче, Венгрией стали править Морозини, что и требовалось доказать. Хочется написать «и жили они долго и счастливо», но тут грянул страшный для Венеции 1299 год, Венеция была разбита Генуей.

    Легко предсказать, как это отразилось на судьбе наших героев. Конечно, читатель уже обо всем догадался сам. Они умерли от королевской болезни, которая скосила столько уважаемых людей в средневековой Европе: ...новый архиепископ Эстергомский, Дьордь Бискей, назначенный папой Бенедиктом VIII в 1298 году, поддержал притязания неаполитанских претендентов. В августе 1300 года Карл Роберт высадился в Сплите и занял Загреб при поддержке своих хорватских сторонников. Андраш III был лишен возможности нанести ответный удар из-за внезапной смерти своей матери, а затем внезапно скончался сам.

    Генеалогический постскриптум: У скоропостижно скончавшейся от королевской болезни Томазины Морозини была племянница с тем же именем и фамилией. Этих двух Томазин не следует смешивать. Тётка управляла Венгрей, а племянница была замужем за дожем самой Светлейшей Республики (Пьетро Градениго). Томазина-младшая через своих потомков Висконти входит в число предков английского короля Георга I, лордов Черчиллей, а также французских Бурбонов. Сестра Томазины-старшей была замужем за королем сербов Стефаном Владиславом II.

    Мир вверх дном. (1299-1380)

    В начале XIII века среди Европейской аристократии нашлись несколько ярких фигур, более или менее успешно пытавшихся нарушить естественные закономерности политической борьбы. Главная же закономерность тогда состояла в том, что все крупнейшие фигуры на политической сцене Европы разбились на два противостоящих лагеря. Перечислю некоторых представителей каждого из них:

    В интересах Генуи действовали

    Как видим, теперь у Венецианцев стала и труба пониже, и дым пожиже; основные политические активы оказались в руках противника. Под контролем проигравшей противостояние с Генуей Венеции, однако, ещё оставались:

    Победив в 1299 году Венецию, Генуя тут же начала устанавливать повсюду, докуда смогла дотянуться, свои порядки. Поэтому в период 1300-1313 гг. «неожиданно умерли» многие уважаемые люди, которые более или менее успешно действовали в интересах Венеции. Среди них и король Венгрии Андраш III Венецианец, и король Германии Альбрехт I и король Чехии Рудольф I Габсбург, и двое римских Пап (Бонифаций VIII и Бенедикт IX), и король Англии Эдуард II - не говоря уже о множестве других уважаемых людей, рангом пониже.

    Одно из самых крупных событий рассматриваемой эпохи – «Авиньонское пленение» пап.

    Уничтожив руками французов папу Бонифация VIII (и заодно Бенедикта XI), генуэзцы инициировали переезд резиденции пап подальше от Венеции и поближе к себе, в Авиньон. С этого времени аж до 1370 года папский престол играет в одни ворота, всегда действуя исключительно в интересах Генуи.

    В это же время (1307-1314) опять-таки руками французов генуэзцы уничтожают орден Тамплиеров, связанный с Венецией. Остатки ордена получают прописку в Португалии (с 1318 года они именуются «Томарский орден»), история отношений которой с Венецией вообще заслуживает особого внимания.

    Но, разбираясь в истории XIII-XV веков, надо всегда начинать расследование с городов Северной Италии, которые были в то время единственной в мире «Европой» в современном смысле этого слова. Именно оттуда «Европа» распространилась на всю Европу, а потом мало-помалу и на весь мир.

    Поэтому скажем несколько слов о Флоренции, которая с этого времени начинает мало-помалу появляться на политической арене. А началось это так.

    Незадолго до своего поражения, ещё находясь на вершине своего могущества (в 1280-1290-х годах) Венеция устроила во Флоренции революцию. Случился бунт местной черни против местной же аристократии. Была установлена «Вторая демократия» (Secondo Popolo) и, к слову, отменено крепостное право (1289). Развернувшаяся во этому поводу политическая борьба вошла в историю как борьба «черных» и «белых» гвельфов. («белые» - сторонники аристократии.) Конечным итогом всех беспорядков и кровопролитий был приход к власти во Флоренции Медичи. Замечу, что Медичи, когда демократы их, случалось, изгоняли из родного города, находили себе пристанище как правило именно в Венеции.

    Борьба между «белыми» и «чёрными» гвельфами продолжалась с переменным успехом, пока Флоренцию не захватили войска Карла Валуа (1301), приглашённого для поддержки «чёрных» лично папой Бонифацием VIII. Этот провенецианский Папа возвышался на Римской кафедре реликтом ушедшего XIII века. Приглашенная Папой французская армия изгнала из города умеренных гвельфов (1302, кстати, в числе изгнанных оказался и великий поэт Данте), и установила режим террора против «белых»: более 600 жителей Флоренции были приговорены к смерти. Все посты в республике заняли сторонники «черных». «Белые» нашли убежище в гибеллинских коммунах Тосканы (прежде всего в Пизе, которая в 1284 году потерпела сокрушительное поражение от Генуи в битве при Мелории и была под полным контролем). Гибеллины и обратились за помощью к императору Генриху VII, вскоре вступившему со своей армией в Италию.

    Об этом-то Генрихе сейчас и пойдет речь. Это интересный персонаж - трикстер, дерзновенно нарушивший обнаруженные мною закономерности и доставивший мне немало хлопот, когда я пытался разобраться в логике происходивших тогда событий.

    Общая закономерность политических конфликтов начала XIV века такова: каждый из членов указанных выше двух групп враждует с каким-либо из представителей противоположной группы, но при этом каждая из групп избегает междоусобной вражды внутри себя самой. («Враг моего врага – мой друг»). Говоря на языке теории графов, граф этого многостороннего конфликта является двудольным. Однако я хочу зафиксировать внимание читателя на попытке Генриха выбиться из прокрустова ложа этого противостояния двух лагерей и повести самостоятельную политику. Образовав внутри графа конфликтов запрещенные для двудольного графа нечетные циклы.

    Итак, знакомьтесь: император Священной Римской Империи с 29 июня 1312 года Генрих VII (1275-1313), из династии Люксембургов, сын Генриха VI Люксембургского и Беатрисы д’Авен. Нидерландец по происхождению, Генрих был воспитан во Франции и изначально естественно вращался в орбите Генуэской республики.

    Король Франции Филипп IV Красивый (тот самый, убийца пап Бонифация и Бенедикта, который ликвидировал тамплиеров и сжег Жака Моле) лично посвятил Генриха в рыцари, и Генрих, как его вассал, обещал служить ему в борьбе с англичанами. Своим избранием на германский престол в 1308 году Генрих всецело обязан Филиппу IV Красивому и авиньонской папской курии. Поначалу Генрих действовал в интересах своей партии и против Габсбургов, например, признал независимость (естественно, от Габсбургов) трех лесных кантонов Швейцарии. В 1310 году во главе 5тысяч воинов света Генрих выступил в итальянский поход, вмешавшись в борьбу партий внутри Флоренции.

    Вообще-то перед Генрихом ставилась конкретная задача: ликвидировать плоды трудов убиенного папы Бонифация и вернуть «белых» к власти. Однако Генрих VII считал, что он как Император должен быть выше борьбы итальянских партий. Обе партии одинаково его невзлюбили. Пиза подчинилась Генриху, Флоренция же, Сиена и Лукка ему сопротивлялись. Только Данте убеждал всех склонить голову перед императором; он видел одно спасение для Италии в восстановлении императорства. Впоследствии Данте поместил Генриха (под именем Арриго) на высокое место в «Раю», последней кантике «Божественной комедии». Но прочие политики того времени не сего поняли благородного порыва.

    Против Генриха восстали его естественные союзники - Роберт Неаполитанский, сам папа и французский король. Тогда-то Генрих VII и решился заключить союз с врагом своей партии - с Федериго Арагонским, королем сицилийским, который ходил под венецианцами. 26 апреля 1313 года Генрих издал опальную грамоту, в силу которой Роберт Неаполитанский лишался всех своих владений, отличий и чести. Началась война. 24 августа 1313 года Генрих внезапно умер. По причине страшной жары ближайшие рыцари отсекли голову императора, а тело по древнему германскому обычаю предали медленному огню, пока не остались одни обугленные кости. Останки Генриха VII были преданы земле на пизанском кладбище Кампо Санто.

    Те же годы и те же события дают нам другой, позитивный и, я бы сказал, вдохновляющий пример удачного лавирования между двумя противостоящими группировками. Речь идет об Амадее V (1249—1323) — графе Савойи с 1285 года. Сблизившись вначале с французским королем, он получил в подарок виконтство Молеврие в Нормандии (за участие во Фландрском походе 1304). А затем (в 1311 году) перешел на сторону Генриха VII, за что получил графство Асти и титул имперского викария Ломбардии. Если бы Император не умер внезапно, а был, к примеру, лишен императорского титула, то законность этого подарка могла бы быть поставлена под сомнение. Но вот так вот повезло Амадею V Савойскому, что Генрих VII внезапно умер, оставаясь всеми признанным законным Императором, и потому никто не мог предъявить никаких претензий к Амадею, получившему в веках прозвище «Великий».

    Отцы и дети СРИГН (1299-1326)

    B историческое предание глубоко врезалась история убийства германского короля Альбрехта I (1255-1308). Его зарезали в связи с тем, что победителям Венеции - генуэзцам - позарез нужно было возложить корону Империи на своего человечка. Таким человеком считали Генриха VII (1275-1313). Как я уже рассказывал, Генрих оказался не совсем "своим" и к неудовольствию хозяев попытался играть роль настоящего Императора, беспристрастно возвышающегося над политическими партиями и судящего всех по одной лишь справедливости. Нельзя исключить, что сию "премудрость" ему венецианцы и подсказали по своей старой дружбе к Германской Империи.

    Альбрехт Габсбург был сыном Рудольфа I Габсбурга. Он всецело принадлежал своему веку и знал, на кого он работает. Во всех политических конфликтах, в которых ему довелось участвовать, он был сторонником венецианской партии. Он стал королем Германии в 1298 году, убив ставленника Генуи Адольфа Насаусского. Франция (читай, Генуя) долгое время не признавала Альбрехта королем, настаивая на правах убитого Адольфа Насаусского, а Альбрехт в свою очередь конфликтовал с Францией из-за бургундских земель. Он помогал Андрашу Венецианцу утвердиться на венгерском престоле - помог ему подавить восстание Миклоша Кёсеги и Матьяша III Чака, выдал (1296) за него свою дочь Агнессу. Официально считается, что Альбрехт I был конкурентом Андраша Венецианца, так как выдвигал претензии на венгерский престол. Но в действительности все эти претензии свелись к тому, что он воевал с Оттоном III Баварским, претендентом на тот же престол со стороны Генуи, так что в реальности Альбрехт не был конкурентом Андраша Венецианца, а просто помогал тому расчистить дорогу к престолу. И прочая, и прочая. Словом, он был настоящим Габсбургом. А Габсбурги были одним из основных политических активов Венеции.

    Но вот венецианцы в 1299 году терпят поражение и Альбрехту приходится приспосабливаться к меняющейся обстановке. В 1300 году он неожиданно мирится с французским королем и женит своего сына Рудольфа на его дочери (Бланке Французской). Историки объясняют этот поворот тем, что на Альбрехта надавил Папа . Это очень странное объяснение, ведь у Папы с Францией были, мягко говоря, натянутые отношения. Спустя всего три года французский король убил этого Папу. Потому можно иметь уверенность, что тут имела место не более чем дипломатическая игра, затеянная двумя сторонниками проигравшей партии: «Давай сделаем вид, что я на тебя надавил, и ты вынужденно уступаешь французам. И тебе, и мене станет хорошо». Но никакого примирения сторон не получилось. Венецианцы и не думали сдаваться. Бланка Французская неожиданно умерла в 1305 году. События разворачивались стремительно. Папа римский в 1303 году признал Альбрехта I королем Германии, после чего и был убит французским спецназом, а папская резиденция перенесена в Авиньон, началось «вавилонское пленение пап», католичество стало по сути французский (читай, генуэзской) религией.

    В 1306 году, после смерти чешского короля Вацлава III, Альбрехт не без труда, но все-таки посадил на престол Чехии своего сына Рудольфа III (только что овдовевшего). Однако на этом белая полоса в его жизни и закончилась. Чехия бунтовала против Рудольфа Габсбурга и летом 1307 года в разгар осады крепости мятежников Гораждёвице 26-летний Рудольф заболел дизентерией и внезапно скончался, не оставив после себя потомства. Историки отмечают, что кроме Рудольфа, от дизентерии в лагере никто не умер. Итальянцы – мастера точечных эпидемий.

    В самой Германии тоже пошли неприятности. Архиепископы Кёльна и Майнца, а также пфальцграф Рейнский восстали против короля. Альбрехта поддержали немецкие города, что позволило ему подавить рейнское восстание. У городов были торговые связи с Венецией. Поддержка городов дорого стоит, так что в общем германская корона крепко сидела на голове Альбрехта. Но было у него одно слабое место. Самым слабым местом любого короля является его наследник. Политика – вещь очень циничная, и там все просто: наследник – это человек, который объективно заинтересован в твоей смерти. Наследником является обычно старший сын, но и младший брат, при известных условиях, тоже очень опасен. Так живут короли.

    У Альбрехта Рудольфовича был младший брат, Рудольф Рудольфович. Когда их отец Рудольф I Габсбург уходил в мир иной (1283), он завещал своим детям править Австрией в дружбе и согласии. Завещание было в общих чертах выполнено. Выполнить его было легко, так как младшему брату было в то время всего лишь 13 лет. В 1283 году добрый маленький Рудольф Рудольфович добровольно отказался от своих прав на австрийское наследство, а в 1290 году и вовсе изволил неожиданно скончаться в возрасте 19 лет. Казалось бы, ситуация разрешилась самым наилучшим образом, но вот беда: Рудольф Рудольфович успел оставить сына.

    Этот сын, Иоганн Рудольфович Швабский, внук Рудольфа I Габсбурга, почему-то был уверен, что его отца отравили. Он-то и сделался добровольным орудием генуэзской партии, вступив в заговор с несколькими верхнешвабскими рыцарями. 1 мая 1308 года на берегу реки Рейсс в Швейцарии у городка Виндиш заговорщики атаковали Альбрехта и убили его, раскроив ему череп. Иоганн вошел в историю как Патрицида (отцеубийца). Так прорежались ряды венецианской партии после её поражения в 1299 году.

    У Альбрехта Рудольфовича было ещё двое сыновей, и это были умные сыновья, которые далеко пошли, потому что, поглядев на удивительно быструю, легкокрылую смерть отца и старшего брата, они сделали правильные выводы. Что они сделали? Они сменили традиционную политическую ориентацию Габсбургов на нетрадиционную, перекинувшись из рядов венецианской партии в ряды генуэзской партии. И этим продлили свою жизнь на пару десятилетий. Глядя на их фамилию (Габсбурги), я по привычке предполагал, что имею дело с людьми, пользующимися благоволением "Совета Десяти" (это не мифический, а общеизвестный орган управления Венецией). А их врагов, как следствие, я предполагал сторонниками генуэзцев. А врагов их врагов – опять-таки сторонниками Венеции. И так далее. Пока до меня наконец не дошло, что дети в данном случае пошли не по стопам отцов.

    Давайте не будем цинично предполагать, будто младшие Габсбурги сами участвовали в заговоре Иоганна Швабского. Ведь всем известно, что они всю жизнь искренне стремились к тому, чтобы убийцу их отца настигла справедливая и суровая кара. Между тем, наследство они получили, и карьера их в новом политическом лагере складывалась неплохо. Фридрих Альбрехтович с переменным успехом боролся за звание короля Германии, а Леопольд Альбрехтович был безусловным герцогом Австрии. Но по-видимому их политическое влияние было недостаточным для того, чтобы совершилось возмездие, и Иоганну таки удалось избегнуть мести сыновей убитого короля.

    Как именно сложилась его судьба в дальнейшем, точно неизвестно. Одни говорят, что он был прощен папой Климентом V и умер августинским монахом в Пизе. Другие утверждают, что он жил монахом в замке Эйген и якобы перед смертью, в 1368 г., дал себя узнать. То и другое вполне вероятно. Ведь убив Альбрехта, Иоганн сделал очень доброе дело с точки зрения генуэзской партии. А римский папа Климент жил в Авиньоне и был, в сущности, авиньонским папой – то есть, безальтернативным сторонником Генуи. Пиза же к тому времени была Генуей безусловно подчинена и являлась подконтрольной Генуе территорией. Так что не было никаких препятствий к тому, чтобы Иоганну спокойно окончить свои дни в Пизе, в лоне католицизма, а может быть, даже и в искреннем раскаянии – ну почему бы и нет?

    Войдя в историю, он вошел и в искусство. В драме Шиллера "Вильгельм Телль" (1804) Иоганн выступает в качестве злодея, совершившего жестокое убийство исключительно из личной мести и противопоставляется заглавному герою, благородному борцу за благо угнетаемого народа. Между тем Фридрих Альбертович сделался положительным героем в поэме Шиллера «Немецкая верность». С точки зрения литературы он действительно любопытная фигура. Во-первых, он рос вместе со своим двоюродным братом - Людвигом IV Баварским, которому суждено было стать его главным врагом. Их безоблачное детство протекало в лоне венецианской партии в то время, когда ничто не предвещало её поражение. Людвиг Баварский остался предан делу своей партии, спокойно делал свою карьеру и в результате закономерно стал императором Священной Римской империи после неожиданной смерти императора Генриха VIII в Италии.

    Между тем, Фридрих Альбертович в 1308 году после убийства Альберта унаследовал Австрию и стал претендентом на тот же пост от генуэзской партии. Начались ссоры, а ведь в ранней молодости они были близкими друзьями - какой материал для писателей!

    9 ноября 1313 года австрийские войска были разбиты Людвигом IV в битве при Гамельсдорфе. Часть немецких князей поддержала Фридриха, однако под давлением архиепископа Майнца в октябре 1314 года королём Германии был избран Людвиг IV Баварский, который был спешно коронован в Бонне. Это привело к длительной войне за германский престол между Людвигом IV и Фридрихом III.

    Как ни странно, младший брат Фридриха Альбрехтовича Леопольд Альбрехтович вовсе не пытался убить старшего. Братья прожили жизнь душа в душу и во всем помогали друг другу. Они разделили усилия. Пока Фридрих боролся за императорскую корону, Леопольд герцогствовал в Австрии, обеспечивая конкретную военную поддержку притязаний Фридриха.

    Однако военная фортуна была на стороне венецианцев. 28 сентября 1322 года в сражении при Мюльдорфе армия Фридриха III опять была наголову разбита, а более 1300 дворян из Австрии и Зальцбурга, включая самого анти-короля Фридриха, попали в плен. Бывший друг детства посадил Фридриха в замок Траузниц в Верхнем Пфальце, где он провёл целых три года.

    Между тем, Леопольд I продолжал борьбу. Нетрудно угадать, на чьей стороне были в этом конфликте Папа Авиньонский и Франция. Генуэзская коалиция вынудила Людвига IV пойти на примирение. 13 марта 1325 года Людвиг IV подписал договор с Фридрихом. Фридрих Альбрехтович получил свободу ценой отказа от претензий на германский престол и под клятву убедить своего брата Леопольда прекратить сопротивление. Но Фридриху, естественно, не удалось уговорить Леопольда I признать Людвига IV императором.

    И тут случилось интересное. Фридрих вернулся в Мюнхен в добровольное пленение, хотя сам Папа Авиньонский освободил его от клятвы. Этот-то эпизод его жизни в вдохновил Шиллера на написание «Немецкой верности». Рыцарское поведение Фридриха, как говорят, произвело огромное впечатление на Людвига Баварского, и вот друзья детства снова полюбили друг друга. Они вообще договорились о совместном правлении в Германии. По настоянию папы римского и немецких князей 7 января 1326 года между Людвигом IV и Фридрихом III в Ульме был заключён договор, в соответствии с которым Фридрих III признавался королём и правителем Германии, а Людвиг IV должен был короноваться императором Священной Римской империи в Италии.

    Так счастливо закончилась ссора друзей детства.

    В это время, к сожалению, неожиданно умер верный брат Леопольд (в возрасте 36 лет), и Фридриху пришлось оставить пост правителя Германии и вернуться в свои родовые владения. А вскоре (13 января 1330 года) и сам Фридрих неожиданно скончался в замке Гутенштейн в Венском Лесу. В настоящее время его могила находится в соборе Св. Стефана в Вене, а его светлый образ, воспетый Шиллером – в сердце германского народа.

    Так окончилась очередная неудачная попытка генуэзцев перехватить у Венеции контроль над германской Империей. Не помогли ни предательство Альбрехтовичей по отношению к своему отцу, ни, напротив, преданность младшего брата (Леопольда) по отношению к старшему (Фридриху). Безжалостная неожиданная смерть продолжала систематически казнить всех отступников.

    После этого в Австрии и Штирии стал править их младший брат Альбрехт Альбрехтович, сиречь Альбрехт II Мудрый (1298–1358). Думаю, не напрасно его прозвали мудрым. Вскоре после неожиданной смерти старших братьев, Альбрехту Мудрому пришлось оплакивать и неожиданно умершего младшего брата Оттона, зато после всех этих неприятностей он стал править единолично. Благодаря своей рассудительности и отсутствию агрессивных внешнеполитических устремлений, мудрый Альбрехт завоевал значительный авторитет в Германии. В 1335 году, например, авиньонский папа Бенедикт XII передал на посредничество Альбрехта II его спор с императором Людвигом IV. А в 1337 году за помощью Альбрехта II против императора и Англии обратился французский король Филипп VI. Однако австрийский герцог отказался выступить против Людвига IV и до конца жизни оставался лояльным императору. Мудрый человек открыл закон долголетия: он решил придерживаться венецианской линии в этой жизни. И дожил до преклонных лет. Все-таки «королевская болезнь», от которой неожиданно умирают венценосцы, не является неисцелимой. Она исцеляется мудростью.

    На время правления Альбрехта II в Австрии пришлись сильные внутренние потрясения: наводнения, землетрясение, чума «Чёрная смерть» 1348—1349 годах. Но Альберта ничего не брало. Не правда ли, очень показательный пример для подражания, особенно на фоне его старшего брата Рудольфа, который умудрился умереть от дизентерии тогда, когда и эпидемии-то никакой не было совсем.

    Таким образом, Австрия, сделав некий политический зигзаг и на время вырвавшись из дружественных объятий Венеции (в которые заключил её, напомню, Отакар Пржемысл), вновь благополучно возвратилась туда.

    Спонсоры из Флоренции?

    Война стоит немалых денег. А столетняя война стоит невероятных, немеряных денег. Любая большая война нуждается в богатых спонсорах, ну а Столетняя война нуждалась в невероятно богатых спонсорах. Более того, эти спонсоры дожны были иметь в этой войне материальную заинтересованность, доход. Иначе они бы просто не потянули такое мероприятие.

    Почему? Потому что короли Средневековья были людьми, довольно ограниченными в материальных средствах. Вести на свои средства столетнюю войну они при всем желании бы не смогли. Вопрос о спонсорах Столетней войны уже ставился в современной литературе и историки назвали пару фамилий. Это Барди и Перуцци, знаменитые на всю Европу флорентийские банкиры позднего Средневековья. Филиалы предприятий Барди открывались в Сицилии (Sicily) и Венеции (Venezia), Генуе (Genua) и на Майорке (Mallorca), на Кипре (Cyprus) и Родосе (Rhodes), в Авиньоне (Avignon), Антверпене (Antwerp), Брюгге (Brugge), Лондоне (London) и Париже (Paris). Современному читателю в этом списке бросятся в глаза прежде всего Лондон и Париж, однако искушенный в теме человек обратит внимание на другие имена: Венеция, Генуя, Брюгге. Средневековые "столицы" вовсе не делали экономической погоды в ту эпоху. Думаю, Барди держали там свои филиалы не столько в экономических целях, из желания поживиться, сколько в политических видах. А вот Брюгге (Фландрия), Генуя и Венеция - это были настоящие экономические центры, где вершились (по меньшей мере - финансовые) судьбы тогдашнего християнского мира.

    И вот, именно Барди с Перуцци предлагаются нам в качестве претендентов на звание спонсоров столетней войны: С начала двадцатых годов XIV века в делах Барди и Перуцци особое значение начинают приобретать операции их лондонских филиалов. Король Эдуард II, остро нуждающийся в деньгах для своей личной жизни и государственной деятельности, берет у них взаймы весьма крупные суммы, предоставляя в возмещение депозит таможенных пошлин, королевской десятины, ряда особых налогов, приравнивая их по правам к английским купцам, разрешая вывозить шерсть на особо льготных условиях. Также в 1317 г. Барди и Перуцци получают в депозит сбор по всей Англии большей части папских доходов. Со всем этим сочетаются ссуды обширному кругу частных лиц, в первую очередь из окружения короля. Колоссальные, невиданные ранее в Англии, суммы стекаются со всех концов страны, от всех слоев её населения в кассы жадных, расчетливых и непоколебимых в своей жажде наживы итальянских дельцов. Контора их как гигантский паук сосет кровь из всей Англии, и Англия реагирует на это единодушной народной ненавистью. Гуковский М.А. Итальянское Возрождение. -Л., 1990

    В 1326 г. разъяренная толпа лондонцев нападает на контору и магазины Барди и подвергает их разгрому и разграблению. Однако, Барди и Перуцци продолжают свою деятельность в Англии. В следующем 1327 году на престол вступает юный Эдуард III, сразу же начавший войну с Шотландией и усиленную подготовку к войне с Францией и на почве этого находившийся в натянутых отношениях с парламентом. Постоянно нуждаясь в деньгах и не желая обращаться за ними к парламенту, Эдуард III ещё в большей степени, чем его предшественник, прибегает к финансовой помощи Барди и Перуцци, не только передавая им ещё ряд королевских доходов, но и закладывая королевские драгоценности. К началу тридцатых годов Барди и Перуцци окончательно и полностью сосредоточивают в своих руках все государственные и церковные налоги и поборы, становясь как бы министерством финансов Англии. Происходит это настолько полно, что сам король, королева, двор — получают средства на свои личные нужды только из контор флорентийских банкиров по особому, заранее составленному списку.

    В 1340 г. Эдуарду III не удается одним ударом разгромить Францию, война принимает затяжной характер — впоследствии она получила название Столетней. Расходы на её ведение обе стороны — и Англия, и Франция — покрывали за счет займов у Барди и Перуцци.

    В том же 1340 г. Флорентийская республика выпустила билеты государственного займа для борьбы с чумой и неурожаем, на которые начислялось 15% годовых и это при том, что рентабельность коммерческих предприятий той эпохи составляла 17%. По бумагам же Барди и Перуцци можно было получить всего 8% годовых. Эдуард III, у которого флорентийцы попытались получить хотя бы часть денег, заявил, что платить по своим обязательствам он не намерен. После заявления короля, фактически объявившего о своем банкротстве, глава компании Перуцци скончался там же, в Лондоне, от сердечного приступа. Попытки получить долги французской короны привели к тому же эффекту — денег флорентийцы не увидели.

    В 1340 и 1342 г. Барди делают три безуспешные попытки спастись путем политического переворота во Флоренции. В 1343 году о своем банкротстве объявляют Перуцци, которые сумели выплатить своим кредиторам лишь треть своих обязательств. Барди держатся ещё три года, а когда в 1346 году и они объявлены банкротами, им удается выплатить меньше половины своих обязательств..

    Позвольте, но ведь к 1340-му году - году фактического банкротства флорентийских банкиров - военные действия между Валуа и Плантагенетами только-только начали разгораться. Только три года прошли из заявленных нам в общепризнанной исторической интерпретации ста шестнадцати лет "Столетней войны" (1337-1453)! И это - "спонсоры Столетней войны"?! Даже не смешно.

    Теперь вспомним о эпизоде из Норвича, когда послы английского короля почтительно просят помощи Светлейшей Венеции. Это было в том же самом 1340-м году, когда обнаружилось фактическое банкротство флорентийских банкиров. Выяснив, что Флоренция спонсировать Столетнюю войну не потянула, англичане обратились к своим спонсорам в Венеции. Это логично, потому что эпоха расцвета Флоренции, эпоха Медичи – это следующий век, XV. Причем скорее вторая половина этого века, чем первая.

    Пятнадцатый век ближе к нам и он частично заслоняет собой век четырнадцатый. И вот результат: как только люди вспоминают об Эпохе Возрождения, они тут же начинают говорить о Флоренции, о знаменитых Медичи. Я ничего не имею против Медичи и Флоренции, но ведь надо понимать, что это ФИНАЛ Эпохи Возрождения, прославившийся величайшими достижениями в искусстве. Но Эпоха Возрождения - это не только финал, а также не только искусство. И начинается эпоха Возрождения отнюдь не в XV веке. У неё имеется очень важный политический и экономический аспект. И в этом аспекте на первый план, как ни прячь, выходит Венеция – самое сильное, богатое и влиятельное государство тех веков.

    Фактические правители "республики" Флоренция, дом Медичи, необыкновенно прославились в XVI-XVII веках тем, что две представительницы этого дома стали королевами Франции (Екатерина Медичи в 1547-1559, Мария Медичи в 1600-1610). Франция – великая держава, и тот факт, что две дамы из Флоренции сделались французскими королевами, несомненно делает Флоренции честь. Но было бы неправильно делать отсюда вывод об особом значении в Италии именно Флоренции. Тем более, когда мы говорим совсем о другой эпохе, о XIII-XV веках, когда сама Франция ещё не была по сути государством и целесообразность самого существования которого порой было под вопросом, что ясно показывает в том числе и история Столетней войны.

    История непутевых флорентийских "спонсоров Столетней войны", столь быстро и печально обанкротившихся вскоре после её начала, ясно показывает, что вовсе не во Флоренции организовывались по-настоящему крупные финансовые и политические акции в XIV веке. А сообщение, что Перуцци демонстрируют английскому королю «невиданные ранее в Англии суммы» денег и в конце концов «окончательно и полностью сосредоточивают в своих руках все государственные и церковные налоги и поборы», гораздо больше говорит о более чем скромной роли Англии в ту эпоху, чем о величии банкиров Флоренции.

    Так кто же в действительности финансировал Столетнюю войну, кто проплачивал и, следовательно, был кровно заинтересован в домашней ссоре внутри Анжуйского Дома (напомню, что Валуа и английские Плантагенеты - это две ветки одного французского дерева - Анжуйского Дома).

    --- В столетнию войну Флоренция мало что значила. Это был обычный город, коих было множество. Флоренция поднялась на текстиле. Но Флоренция - это не просто текстиль, а ярко крашенные, стойкие цветоткани. Если отсчитывать технологии назад, то в четырнадцатом веке стойких и ярких красителей ещё не было. Это химия, которая возникла позже, когда увеличился товарооборот и увеличилось количество минералов и природных красителей, добываемых то тут, то там. И это пятнадцатый век как минимум. До этого времени, весь спор шел между грузоперевозчиками. Венецией, что первой поднялась в Андриатике и Генуей. Флоренция - это технологии на более высоком уровне.

    Роль Фламандии: не объект, а игрок

    Известно, что Шотландия была верной союзницей Франции в борьбе с Англией. Принято говорить также, что Фландрия была союзницей Англии в войне с Францией. На мой взгляд, всё было в точности наоборот: это Англия была союзницей городов Фландрии в их войне с Францией. Собственно, именно из-за вражды между фламанскими городами и Францией и случились те события 1337-1453 годов, которые сегодня принято называть "Столетней войной". На мой взгляд, было так: французский король слишком уж сильно наезжал на Фландрию и вот получил за это ответку в виде Столетней войны. Если бы не Фландрия, то Англия вообще не решилась бы на такое масштабное и амбициозное предприятие как полномасштабная война с Францией. В этом аспекте исторический смысл Столетней войны можно определить совсем просто: это история освободительной борьбы Фландрии против посягательств Франции. Англия в этой борьбе была лишь инструментом. Эта точка зрения вовсе не так невероятна, как кажется на первый взгляд. Напротив, она весьма и весьма основательна.

    Прежде всего, надо осознать, что такое Фландрия. Северный филиал Италии. Ну, начать с того, что там находится город Аахен, который был столицей империи Карла Великого. Оттуда вышел Первый Крестовый поход на Иерусалим – единственный удачный крестовый поход, если не считать таковым зловещий Четвертый поход, уничтоживший Римскую Империю (известную нам как Византия). Именно граф Фландрский сделался императором новообразованной Латинской Империи (на территории Византии).

    Потом Фландрия три века боролась за свою независимость с Францией – и победила. Самый известный эпизод этой борьбы и именуется «Столетней войной». Именно там было то, что называется «Северным Возрождением» - Ян ван Эйк, Хуберт ван Эйк, Робер Кампен, Гуго ван дер Гус, Рогир ван дер Вейден, Ханс Мемлинг, Квентин Массейс и Бернар ван Орлей, Босх и Брейгель, а также Иоахим Патинир, Адриан Изенбрант, Ян Провост, Ян ван Скорела.

    Чтобы понять значение Фландрии в Столетней войне, сначала рассмотрим историю боевых действий XV века. В прошлом, XIV веке в 1337-1360 годах Англия один раз уже отхватила солидный кусок Франции, но затем в 1365-1375 почти полностью потеряла завоеванное. Англичане разбиты, деморализованы. У них восстание Уота Тайлера, дворцовый переворот, узурпатор у власти и проч. и проч. И, конечно, Столетняя война не вспыхнула бы с новой силой, если бы во Франции не произошел внутренний раскол. А именно, смертельно рассорились между собой два самых влиятельных аристократических дома: Бургундский и Орлеанский. Враждующие стороны именовались соответственно бургиньоны и арманьяки. Бургиньоны выступали за Англию, а Арманьяки – против Англии. Именно раскол внутри самой Франции - основное содержание второго этапа Столетней войны.

    Драка между бургиньонами и арманьяками (1407-1435) завершилась тем, что арманьяки овладели короной Франции, однако признали независимость Бургундии. После этого, объединившись, они окончательно и бесповоротно разбили Англию, победоносно завершив Столетнюю войну. Именно Бургундия того времени - образец для наших представлений о куртуазности, рыцарстве и проч. Для нас, в контексте разговора о Фландрии, здесь важно то обстоятельство, что герцог Бургундский был в то время также и графом Фландрским, властелином фламандских городов. Зная это обстоятельство, нетрудно было бы утверждать априори, что Англия выступила бы в этой междоусобице сторонницей именно Бургундского дома.

    А знаменитая Жанна Д’Арк, нанесшая делу англичан серьезный и, как выяснилось, непоправимый ущерб, совершенно неслучайно именовалась именно «Орлеанской» девой, ведь она была сторонницей Орлеанского дома. Всё абсолютно логично, не так ли? Только разделение на две команды производится не по принципу «за Англию» и «за Францию», но совсем по другому принципу: «за Фландрию» - «против Фландрии». И внутри Франции в период драки Бургиньонов и Арманьяков, и внутри Англии во время войны Роз, обнаруживаются явное разделение именно по этому принципу. Воюют между собой не Англия и Франция, но какие-то другие силы. Какие-то две силы, каждая из которых имеет своих сторонников и своих противников как внутри Англии, так и внутри Франции.

    Так верно ли считать, что война шла между Англией и Францией? Мне кажется, что такое понимание дела – поверхностно. Оно весьма приблизительно отражает логику событий и годится лишь как первое, самое грубое описание событий, для школьников 7-го класса. Того же, кто пытается разобраться в реальной логике событий, это описание событий только запутает.

    Пока герцог Бургундский (сначала тайно, а потом и явно) действовал заодно с англичанами, Англия шла к победе и гибель Франции казалась просто неотвратимой. Понадобилась вся пламенная вера Орлеанской Девы, чтобы хоть немного переломить ход войны. Но стоило герцогу Бургундскому примириться с Орлеанским домом - и тут же стало очевидно, что шансы Англии на успех равны приблизительно нулю. Сами англичане это так и поняли. В этом случае, при рассмотрении событий XV века невозможно отделаться от мысли, что англичане со всей их жаждой восстановления исторической справедливости и возвращения континентальной вотчины их королей были просто-напросто цинично использованы в качестве ударного инструмента в домашней ссоре двух французских домов. Не так очевидно, что и сама эта ссора двух французских домов тоже вдохновлялась извне.

    Говорят, 14-летний Генрих VI, узнав о вероломстве бургундского герцога, вдруг заключившего союз с Орлеанским домом, просто-напросто расплакался. И его можно понять: на голове мальчика лежал двойной венец Английского и Французского королевства и он (по слухам, добрый, ранимый и справедливый ребенок) свято верил, что благодаря ему обе несчастные стороны, уставшие от бесконечной войны, обретут наконец покой. А может быть, он даже смутно предощутил дыхание своей собственной смерти в лондонском Тауэре в 1471 году. Вообще, надо отметить, что Бургундия действовала в войне арманьяков и бургиньонов не по-рыцарски, а… я бы сказал, по-итальянски. Конечно, подлостью успели отличиться обе стороны. Но начало цепочке коварств и вероломств положили все-таки бургиньоны.

    Сначала в 1407 году герцог Бургундии Жан Бесстрашный организовал убийство герцога Людовика Орлеанского, после чего партия бургиньонов сохраняла первенство вплоть до 1413 года, когда отряды арманьяков взяли Париж. Тогда бургиньоны вступили в тайные переговоры с Англией, которая и начала новый виток войны (1415). А уже после всего этого (1419) арманьяки организовали убийство Жана Бесстрашного. В ответ на это его сын, Филипп Добрый, заключил явный договор с Англией, признав будущего наследника Английского короля (как оказалось вскоре - Генриха VI) будущим королем Франции (договор в Труа, 1420). В 1431 году 10-летний Генрих был коронован в Париже, а в 1435-м – цитирую Басовскую: Четырнадцатилетний Генрих VI «расплакался из-за измены герцога», в Лондоне вспыхнули резкие антибургундские настроения. Горожане распевали оскорбительные песенки о герцоге, затевали ссоры с его подданными. При дворе раздавались воинственные призывы к немедленной войне против Филиппа Бургундского. Однако возможности Англии для ведения победоносной войны во Франции становились все менее реальными. Прежние военные успехи требовали затрат, но приносили большие доходы. Неудачи последних лет делали войну все более разорительной. Парламент постоянно рассматривал вопрос о новом налогообложении, включая даже духовенство. И все же ценой большого напряжения сил англичане предприняли в 1436—1439 гг. еще одну отчаянную попытку добиться перелома в войне. Пока шел сбор средств и подготовка войска для отправки во Францию, английский двор попытался, опираясь на давние проанглийские позиции городов Фландрии, восстановить их против герцога Бургундского. Генрих VI обратился к ним с письмами, в которых клеймил «измену» герцога условиям договора 1420 г. и призывал к выступлению на стороне Англии. Ответная индифферентность горожан доказала, насколько далеко зашла их экономическая и политическая переориентация. Была также сделана неудачная попытка заключить союз с германским императором. Тем временем из Франции приходили страшные известия: по всей занятой англичанами территории вспыхивают антианглийские восстания, английские гарнизоны сдают города на северо-западном побережье. Французские войска, опираясь на поддержку горожан, захватили Париж. Войско Филиппа Бургундского при активном участии фландрских горожан осадило Кале – английскую твердыню на севере Франции. В этой почти катастрофической ситуации англичане прибегли к традиционной для начальных этапов войны тактике опустошений. Высадившиеся в 1436 г. в Кале английские войска во главе с герцогом Ричардом Йоркским совершили грабительский устрашающий рейд по Фландрии. Как пишет английский хронист Бенет, они «сожгли многие города и получили большую добычу». Автор «Краткой английской хроники» выразился еще более определенно: англичане «опустошили всю Западную Фландрию».

    Почему случилась столь радикальная «переориентация» городов Фландрии, этого Басовская не объясняет. Перед этим на протяжении всей книги объясняется, что города Фландрии были заинтересованы в торговых связях с Англией, в этом-де и состоит их антифранцузская позиция. Но вот, оказывается дело-то вовсе не в «экономических связях». Связи никуда не делись, просто Англия стала не нужна городам Фландрии после того, как Фландрия обрела в лице герцога Бургундского силу, способную обеспечить Фландрии независимость от Парижа. Англии показали на её реальное место, и Англия разобиделась. Но вставать в позу было уже бесполезно, войну англичане все равно проиграли. А что касается «экономических связей», их Фландрия в любом случае не теряла, потому что нищая островная Англия того времени была заинтересована в торговле с Фландрией гораздо сильнее, чем богатая континентальная Фландрия – в торговле с Англией. У Фландрии были торговые связи с мощнейшими торговыми империями того времени: Генуей и Венецией. Да и сама торговля между Англией и Фландрией крутилась не сама по себе. По крайней мере в XIII веке. У Норвича в «Истории венецианской республики» читаем: (Крит и Кипр) вместе с частью Мореи прославились производством сладкого, крепкого вина, известного как мальвазия (по названию порта Монемвазия, откуда по большей части его вывозили), которое с такой охотой поглощали англичане и их соседи из стран Северной Европы (то есть, в первую очередь Фландрия). В 1330-х годах появился некоторый постоянный стандарт для этого вина, и венецианские купеческие галеры везли его в Англию, где меняли на английскую шерсть... Ее везли во Фландрию, где взамен шерсти грузили на суда кипы одежды фламандского производства — отличного качества шерстяные плащи и платья, продавать которые можно было по всей Европе и даже в Леванте. Этот торговый треугольник приносил такую прибыль, что в 1349 году его национализировали и превратили в государственную монополию.

    Словом, кто был по-настоящему заинтересован в торговом обмене между Фландрией и Англией – так это Венеция. А Венеция – это была вам не какая-то Англия, это было настоящее государство, которое реально могло проспонсировать Столетнюю войну, да хоть Трехсотлетнюю – если это было ей выгодно.

    Таким образом, причина союза Англии с Фландрией, так резко разрушившегося после заключения мира между бургиньонами и арманьяками, лежала не в экономической плоскости. Англия нужна была городам Фландрии лишь как союзник против Орлеанского дома. В данном случае не Англия использовала Фландрию в своих целях, а как раз наоборот: Англия была использована Фландрией в её целях. Это ясно видно как по динамике противостояния 1407-1453 годов, так и по его результатам: в конечном итоге Англия не получила от Столетней войны ничего, кроме разочарования, разорения и внутренней смуты и французского ставленника на престоле. Фландрия же, напротив, добилась своей цели – независимости от Парижа. Вначале использовав с этой целью Бургундский дом, затем Англию, а затем ставшую независимой Бургундию.

    Но вот вопрос: а зачем, собственно говоря, Фландрия боролась за независимость? В наше время «борьба за независимость» является как бы самодостаточным объяснением, закрывающим тему. Эта идеологема так крепко вбита в умы современников, что всякие глупые вопросы (а зачем за эту самую «независимость» бороться?) даже и неудобно задавать. Но нас интересуют реальные мотивы, а не идеологическая мифология, как бы убедительно она ни звучала. Итак, зачем Фландрии понадобилась независимость от Франции? Историки почти ничего не говорят на этот счет, не считая довольно мутных рассуждений о «национальном своеобразии». Но я не верю в самодостаточность подобных концепций. Всякое «национальное своеобразие» является реальной политической силой лишь до тех пор, пока оно кому-то на руку.

    Макиавелли говорит, что за любым политическим конфликтом всегда стоит борьба двух элитных групп: группы, стоящей у власти, и группы, идущей к власти. Эта простая, но очень глубокая мысль гораздо яснее и жизненнее описывает реальность, чем демагогические идеи «интересов нации» или «классового сознания». Итак, нам нужно выяснить, какие две элитные групп (одна – стоящая у власти, другая – идущая к власти) стоят за событиями второго этапа Столетней войны 1407-1453 годов: борьба Бургундии против Орлеанского дома, в которую в качестве ударной силы привлекалась Англия)? Представляется вероятным, что одной из этих двух групп была элита Фламандских городов, «формирующаяся буржуазия» (как принято говорить). А другой?

    Собственно Орлеанский дом на эту роль не годится, потому что какая, в сущности, разница для фламандцев, кто будет считаться их сюзереном – бургиньоны или арманьяки? Это ведь абсолютно безразлично во всех смыслах, включая «классовый» и «национальный». Ибо те и другие – не фламандцы, и те, и другие – феодалы. Значит, надо искать какое-то реальное действующее лицо (группу), которая стояла за кулисами, за спиной исполнителя – в роли которого, собственно, и выступал в эти годы Орлеанский дом. Так же, как дом Бургундский исполнял роль, написанную для него (предположительно) элитой фламандских городов.

    --- Та же Голландия вышла на первые роли в относительно позднее время, после того как туда мигрировал Венецианский капитал, так что эта часть славной голландской истории есть скорее уж часть истории венецианской, а не фландрской. А Фландрская история, скажем, в отличие от голландской, тесно связана с ирландскими миссионерами и основанными ими монастырями, которые во многом в силу этого бэкграунда никак не могли ужиться с франками и норманами, имевшими другие духовные истоки.

    --- А вот что касается поправки насчет ирландских монастырей и изначального различия духовного пути - тут Вы мне открываете глаза на обстоятельство, которого я действительно не знал и совершенно не учел. Это важная и интересная информация. Вы не могли бы подробнее рассказать об этом или дать мне ссылку на Ваши тексты или какие-либо содержательные тексты по этой теме - Голландия vs Бельгия?

    --- Могу разве что порекомендовать из сборника De conspirationе статью Фурсова - а в ней ссылки на современные англоязычные работы по этой теме, но, наверное, Вы и так это знаете.

    -- А Фурсов - это ведь уже как бы "конспирология", не так ли? Не совсем мейнстрим.

    --- Фурсов - это на грани конспирологии, хотя сам он от этого открещивается. Но работы, на которые он ссылается - это вполне себе мейнстрим.

    --- На мой взгляд, роль средневековой Фландрии действительно не до конца осознана. А ведь в XV в. ее сюзерен герцог Бургундский был одним из наиболее влиятельных феодалов в Европе (или даже самым влиятельным). Окажись на месте Карла Смелого более адекватный правитель, возможно, мы бы сейчас и знать не знали ни про какую Францию)

    Фландрия против Генуи

    В поисках кандидата на роль «спонсоров» Орлеанского дома, мы прежде всего вспоминаем о Генуе и Венеции. Конфликт между этими крупнейшими торговыми империями тех веков был настолько масштабным и продолжительным, что он не мог не оставить хотя бы каких-то следов в истории Столетней войны. Что нам известно об этом?

    Прежде всего, историкам известно, что Генуя наладила регулярные и масштабные торговые связи с Фландрией раньше, чем Венеция - уже в XII веке. И это понятно. До взятия Константинополя в 1204 году Венеция целиком ориентировалась на Восток. После Четвертого Крестового похода Венеция, необыкновенно усилившись, стремилась включить в свой оборот так же и западную Европу. Но к тому времени эта территория была уже освоена стремительно растущей и усиливающиеся Генуей, которая, в свою очередь, была заинтересована в расширении на Восток. Столкновение между двумя хищниками было неизбежным.

    Первый серьезный удар нанесла Генуя. Генуэзцы ударили Венецию в самое больное место: они организовали восстановление Византийской Империи. В 1261 году Латинская Империя исчезла с необъяснимой легкостью, как будто её и не бывало. Это было организовано генуэзцами, и именно в рабочем порядке борьбы против Венеции. Теперь Константинополь не хотел иметь никакого дела с Венецией, которая сыграла ключевую роль в организации катастрофы 1204 года. Все торговые привилегии на Востоке были предоставлены Генуе. Но Венеции удивительно быстро удалось восстановить свои прежние позиции.

    Вот что повествует Норвич о восстановлении Византии и последовавших затем событиях: Венеция обладала не только тремя восьмыми самого Константинополя, ее колонии и торговые фактории были рассыпаны по побережью Эгейского моря, вокруг Восточного Средиземного и Черного морей. До сих пор их защищал мощный венецианский флот, базировавшийся в бухте Золотого Рога, а теперь стоянка там была им запрещена. От Михаила Палеолога они не ожидали ничего, кроме неприкрытой враждебности. Его империя была истощена и доведена до нищеты, а потому сам он не мог быть для Венеции серьезным соперником. Но он был не один: за несколько месяцев до его победы он вступил в союз с генуэзцами, которые почти сто лет оспаривали первенство Венеции в Леванте. В обмен на военную и финансовую помощь он пообещал им налоговые и таможенные уступки и собственные территории в главных портах империи, включая и сам Константинополь, — короче, все те привилегии, которые в 1082 году даровал Венеции Алексей Комнин и на которых было основано коммерческое благополучие республики.

    Взаимоотношения Венеции и Генуи, и в лучшие времена натянутые, в последние годы совсем ухудшились, и с 1255 года республики находились в состоянии открытой войны... Война разрослась на всем Восточном Средиземноморье. Среди Эгейских островов и возле берегов Эвбеи и Пелопоннеса вспыхивали бесчисленные мелкие схватки... К 1264 году в Венецию прибыли греческие послы, и на следующий год был заключен договор, согласно которому республике предлагали привилегии, если и не сравнимые с утраченными, то во всяком случае улучшившие безрадостное положение дел. Но венецианцы не торопились. На византийском Востоке царила сумятица, а пока будущее Европы оставалось неопределенным, не было смысла принимать на себя обязательства. Только в 1268 году республика наконец решилась принять предложение Михаила. Даже и в этом случае согласилась не более чем на пять лет перемирия... Михаил выдвинул условие, что генуэзцы сохранят данные им права. Он сознавал опасность старой политики, при которой одной из республик давалось полное преимущество за счет другой. С этих пор между ними настанет свободная конкуренция. И Михаилу будет выгодно такое соперничество, при этом менее привилегированный соперник не станет создавать враждебных альянсов.

    Но борьба Венеции и Генуи на этом, естественно, не прекратилась. Она только начала разгораться. Она продлилась почти два века. Норвич считает окончанием этой борьбы 1380-й год, год Куликовской битвы. И это не совсем случайное совпадение: поход Мамая против усиливавшегося Московского княжества был проплачен генуэзцами. И не справившийся со своей задачей Мамай был казнен генуэзцами в Крыму. Куликовская битва была таким образом одним из периферийных фронтов борьбы между двумя торговыми империями и внесла свою скромную лепту в общеевропейский разгром Генуи. Однако решающие события этой большой войны разворачивались на Средиземном море. Подводя итоги последнего этапа войны, Норвич заключает: Если не заглядывать далеко, остается признать, что Венеция в этой войне ничего не выиграла. Генуя тоже. Настоящими победителями стали теневые фигуры: король Венгрии и герцог Австрийский. События в Кьодже, несмотря на весь героический драматизм, привели только к страшной разрухе. После взаимного разорения и кровопролития оба противника в политическом смысле остались каждый при своем. Это и подтвердил Туринский договор, после чего обе республики продолжили торговать в Леванте и Средиземном море вместе.

    Итак, если верить Норвичу, организаторами этого этапа войны были теневые фигуры: король Венгрии и герцог Австрийский. Думаю, это умозаключение Норвича является прямым следствием аристократической аберрации в понимании истории Средних веков. Тем более, что он сам же разрушает его в следующем абзаце: Однако со временем стало ясно, что победа Венеции была значительнее, чем казалось вначале. Прошло немного времени, и Венеция удивила как друзей своих, так и врагов темпами экономического восстановления. А Генуя, наоборот, пришла в упадок. Ее система управления начала рушиться, ее раздирала на части борьба фракций. За пять лет ей предстояло сменить десять дожей, а затем на полтора века попасть под французское владычество. Только в 1528 году под предводительством Андреа Дориа ей удалось вернуть независимость, но мир к тому времени изменился. Больше никогда она не представляла угрозы для Венеции.

    То же самое говорит об этой эпохе и Макиавелли в «Истории Флоренции»: Генуэзцы то пользовались свободой, то подпадали под власть либо французских королей, либо дома Висконти, вели существование бесславное и считались в числе самых ничтожных государств.

    Таким образом, только до 1380 года Генуя является самостоятельным игроком, но зато до своего сокрушительного поражения именно она, наряду с Венецией, является сильным игроком. Давайте посмотрим, не обнаруживается ли в событиях Столетней войны генуэзский след. И если да, то на какой из двух противоборствующих сторон? У Басовской находим по поводу участия Генуи в Столетней войне следующее: Первую крупную военную победу одержали англичане на море 24 июня 1340 г. в битве при Слейсе у берегов Фландрии. Стремление Эдуарда III нанести удар по французскому флоту было вполне понятным. Для успеха войны на континенте надо было добиться преимущества на море. В противном случае в тылу английской армии постоянно находилась бы опасная сила, способная прервать подвоз подкреплений, снаряжения, денег и т.п. В Западной Европе было широко известно, что Филипп VI под флагом подготовки крестового похода сосредоточил у берегов Франции большой флот. Данные хроник относительно его численности противоречивы. Если отбросить крайние преувеличения, то наиболее приемлемой представляется цифра 200 кораблей (французских, кастильских и генуэзских). Английский флот был несколько меньше. Очень хорошо. Значит, в первые годы Столетней войны Генуя выступала в этом конфликте именно на стороне Франции. Следовательно, Франция де-факто являлась противницей Венеции.

    У Басовской находим помимо этого всего лишь ЕЩЁ ОДНО упоминание о генуэзцах в контексте Столетней войны. Под сильным давлением придворного окружения французский король вмешался в борьбу между итальянскими государствами. Он оказал помощь Милану против Венеции, с тем чтобы Милан помог Орлеанскому дому захватить власть в Генуе на основе династических прав (1446—1447)... В военном отношении генуэзская экспедиция закончилась полным провалом. Значит, незадолго до окончания Столетней войны побеждающая Франция снова выступает как противник Венеции. Сама Генуя, как видим и у Басовской, в это время является уже не субъектом, а объектом политики, собственно, как и Франция той эпохи: Милан использует Францию как инструмент против Венеции в борьбе за Геную. Предлог опять тот же - "династические права Орлеанского дома". Аристократия того времени легко велась на подобные подначки. Как легко предвидеть, использованную таким образом Францию в конечном итоге оставили ни с чем: "экспедиция закончилась полным провалом".

    Итак, Франция в обоих случаях выступает как противник Венеции: в XIV веке косвенно (как союзник Генуи), в XV веке явно. Отметим мимоходом, что играет на стороне Генуи именно Орлеанский дом. Всё предельно логично и располагает к тому, чтобы разобраться в роли Генуи поподробнее. Но увы! Более Басовская о такой мелочи как Генуя в своем огромном труде "Столетняя война. Леопард против Лилии" не упоминает. Действительно, ведь куда важнее династические права аристократии, а также зарождающееся национальное бла-бла-бла.

    Тяжелая пехота Средневековья. Вопреки распространенному мнению, на перезарядку арбалета уходило всего несколько секунд. Это делалось движением ноги. Убойная сила арбалета была такова, что пробивались вместе доспехи и щит. Боялись и ненавидели их страшно, и когда арбалетчик попадал в плен, милости он не ждал: резали на куски. Стреляли строем, меняясь друг с другом в определенном порядке. Эти пешие войны-простолюдины ВПЕРВЫЕ в истории Европы победили конных рыцарей во время «Столетней войны». В течение всего этого периода Генуя разделяла судьбу Франции, включая и горькие начальные поражения:

    Об участии генуэзских арбалетчиков в Столетней войне (и опять на стороне Франции) на протяжении XV века информация кое-где проскальзывает, но это для нас уже не так интересно. Пусть Генуя по-прежнему на стороне Франции, но ведь самостоятельным игроком она после 1380 года не является, а значит, уже не выступает ни спонсором, ни заказчиком войны.

    Насколько основательны мои рассуждения? Думаю, они как минимум небезосновательны. Едва ли такое крупное предприятие как Столетняя война, прямо задевающее интересы городов Фландрии, могло остаться в стороне от интересов Генуи и Венеции, которые обе имели торговые дела с Фландрией. А если враждующие между собой Генуя и Венеция имели каждая свой интерес в этом регионе, то Генуя не стала бы посылать своё фирменное воинство в помощь государству, которое находилось в союзе с противником. "Генуэзские арбалетчики" - это вполне определенный знак, что в XIV веке Генуя была на стороне Франции. И уж можно иметь уверенность, что никак не Венеция спонсировала Францию. А значит, тот, кто ищет закулисных кукловодов Столетней войны, вправе выдвинуть предположение, что за спиной Англии имеет смысл поискать венецианский след. И уж точно, нечего и сомневаться, что Англия де-факто действовала в интересах Фландрии. Это видно и по итогам войны, и по её динамике. Кстати, обратим внимание на факт (см. список битв генуэзских арбалетчиков выше), что в первый раз генуэзцы сражались против фламандцев в битве при Куртре (1302), когда дрались между собой именно фламандцы и французы. Англия в этой битве совсем никак не участвовала, да и до собственно «Столетней войны» в её общепринятом смысле (1337-1453) оставалось еще более поколения (35 лет).

    Действительно, есть чему удивляться: королевское войско (усиленное генуэзскими арбалетчиками и испанскими метальщиками дротиков) разгромлено фламандским НАРОДНЫМ ОПОЛЧЕНИЕМ – так принято считать в историческом предании. Рассуждая об этом, историки туманно говорят о начале новой эпохи, о первых знаках нового времени, опять-таки о зарождении национального бла-бла-бла. Ну, а как иначе объяснить тот факт, что вонючие смерды вздули благородных шевалье? Не принимается во внимание одно важнейшее обстоятельство: это народное ополчение вели и организовывали очень серьезные люди, до которых этим благородным шевалье тогда было ещё расти и расти. Говорят-де, одной из причин поражения была чрезмерная самоуверенность лыцарей, которые даже не рассматривали возможность своего поражения. Думаю, умные генуэзцы, которые понимали реальную подоплеку событий, с беспокойством и дурными предчувствиями посматривали на горделивых болванов. И именно поэтому решили принять участие в битве сами. Но даже это не помогло.

    Если кто думает, что я попусту фантазирую, могу в ответ представить свидетельство современника тех событий, флорентийца Джованни Виллани (1274-1348), который написал в своем сочинении «Новая Хроника» буквально следующее: … Это было самое славное войско, которое когда-либо собирал правивший тогда французский король и в котором собрался весь цвет рыцарства и баронов королевства Франции, Брабанта, Эно и Рейнской долины. Когда оба войска выстроились друг перед другом для битвы, мессер Жан де Берле, мессер Симоне из Пьемонта (это возле Генуи – М.С.), Бонифацио (итальянец – М.С), капитаны чужеземных солдат и арбалетчиков (Генуя – М.С.), весьма умудренные и опытные воины, предстали перед коннетаблем и обратились к нему с такой речью: "Сир, ради Бога, пускай победа останется за этими отчаянными фламандскими простолюдинами и не будем подвергать опасности цвет мирового рыцарства. Мы хорошо знаем повадки фламандцев — лишившись всякой надежды на спасение, они вышли из Куртре, чтобы сразиться или бежать, лагерь они разбили снаружи, а в городе оставили свой скудный скарб и пищу. Вы построите кавалерию, а мы с нашими солдатами, привычными к вылазкам и набегам, с нашими арбалетчиками и другими пехотинцами, которых у нас вдвое больше, чем их всех, вклинимся между ними и городом, атакуем их с разных сторон и будем беспокоить целый день мелкими схватками и стычками. Фламандцы любят поесть и вечно заняты едой и питьем, так что если мы заставим их поголодать и попоститься, они быстро утомятся и растратят силы, потому что не смогут подкрепиться. Тогда они расстроят свои ряды и покинут поле боя, а вы, увидев это, навалитесь на них со своей конницей и без потерь одержите победу". Так оно и случилось бы, но кого Бог хочет погубить, того он лишает ума, а правосудие Божье карает за грехи.

    ...Совет военачальников очень понравился коннетаблю, так что он отправился вместе с ними к графу Артуа и пересказал ему их предложение, как мог лучше. Но тот ответил ему с упреком: "Черт побери, это советы ломбардцев, но и вы, коннетабль, как тот волк, еще смотрите в лес". Этим он хотел сказать, что коннетабль не был верен королю, потому что его дочь была замужем за мессером Вильгельмом Фландрским. Тогда коннетабль, взбешенный этим упреком, сказал графу: "Сир, если Вы увидите, куда я направляюсь, идите смело еще дальше" — и очертя голову бросился на верную смерть. Развернув свои знамена, он храбро напал на врага, не зная о преграждавшем дорогу рве, о котором мы упоминали выше... Фламандцы, стоявшие сомкнутым строем на краю рва, только наблюдали, как французы заполняют его, и им оставалось лишь приканчивать всадников и оглушать или вспарывать брюхо коням. Через малое время ров не только был полон, но над ним выросла целая гора трупов. В этом побоище французы не могли достать неприятеля, а в производимой ими давке сталкивались и убивали друг друга, хотя стремились своим натиском сокрушить фламандцев. Когда почти все французские ряды столпились в замешательстве, не имея другого выхода, как падать в ров или оставаться в неподвижной тесноте, потому что пути ни вперед, ни назад не было, сохранившие силы фламандцы тронули с места свои почти свежие фланги. Одним из них командовал мессер Ги Фландрский, другим — мессер Гийом де Жюльер, которые совершили в этот день чудеса храбрости. Пешие фламандцы перешли ров и окружили французов, так что один грубый мужик свободно мог перерезать горло нескольким дворянам.

    Кто бы сомневался, что превосходная стратегия и остроумные тактические находки фламандцев, продемонстрированные в этом бою "ополченцами" - это естественный продукт народного фламандского гения, а какая-то там конспирологическая элита ну тут совершенно ни при чем.

    Итак, есть основания полагать, что под псевдонимом "Столетней войны" в действительности скрывается (в XIV веке) борьба городов Фландрии, уже затронутых "Возрождением" (то есть, вошедших в орбиту северо-итальянской культуры и политики) против каких-то нежелательных притязаний Генуи, которая пыталась навязать Фландрии свою волю, используя для этого грубую и тупую силу тогдашней французской аристократии.

    Хорошо, но если Генуя была спонсором Столетней войны со стороны Франции, то Венеция, по логике вещей, должна была стоять за спиной Англии. По этому поводу находим очень странное, на первый взгляд, свидетельство у великого Петрарки, который посетил Венецию в 1362 году и видел следующее: Число пришедших трудно было перечесть и даже охватить взором… Сам дож, окруженный знатнейшими людьми города, занимал лоджию над входом в собор, возле четырех лошадей золоченой бронзы, которых неизвестный древний скульптор запечатлел с таким правдоподобием, что, кажется, слышно, как они ржут и переступают копытами. Лоджию покрыли богатым цветным навесом, защищая сидящих в ней от палящего дневного солнца… Внизу, на пьяцце Сан-Марко, яблоку негде было упасть: церковь, башни, крыши, балконы, окна — все было до отказа забито зрителями… Петрарка рассказывает здесь о торжествах в Венеции по поводу её победы (1362) над взбунтовавшимся Критом. У Петрарки хороший стиль. Но нас волнует, собственно, лишь последняя фраза в его отчете: С правой стороны в большом деревянном павильоне располагались четыреста изысканно одетых дам, цвет благородства и красоты… Не могу не упомянуть и об английских аристократах королевского рода, исполненных восторга от своей недавней победы. Современный комментатор меланхолично замечает: Предположительно имеется в виду подписание мирного договора в Кале в октябре 1360 года, по которому Аквитания и большая часть Северной Франции отходила к Англии. Этим договором закончился первый этап Столетней войны.

    Не правда ли, любопытно? Английские аристократы торжествуют свою победу над Францией почему-то в Венеции, каким-то образом соединяя это торжество с торжеством по случаю победы Венеции над Критом. Спрашивается, где тут логика? Между тем, если бунт на Крите был инспирирован генуэзцами, то картинка складывается предельно логично: союзники празднуют совместную победу над общим врагом.

    Итак, наша интерпретация событий Столетней войны XIV века может быть вкратце сформулирована так: Столетняя война в XIV – это борьба городов Фландрии (в союзе с Венецией) против притязаний Генуи, в которой тогдашние Франция и Англия играли по большому счету лишь роль исполнителей.

    Пусть так, но вернемся к вопросу о событиях века XV, о бургиньонах и арманьяках. Бургиньоны де-факто защищали интересы Фландрии. Но от кого? Уже не от Генуи, но… Кто же стоял за спиной арманьяков?

    Милан против Венеции

    Сначала кратко изложим события, которые наблюдаются на исторической сцене на последнем этапе Столетней войны (XV век).

    В 1407 году герцог Бургундии Жан Бесстрашный организовал убийство своего племянника, герцога Людовика Орлеанского, брата французского короля после чего партия бургиньонов сохраняла первенство вплоть до 1413 года, когда отряды арманьяков взяли Париж. После этого власть перешла к арманьякам.

    В 1418 году в результате восстания в Париже арманьяки лишились власти, контроль над столицей перешёл в руки бургиньонов. После 1418 года во Франции существовали два параллельных правительства — бургиньонов с номинальной главой Изабеллой Баварской и арманьяков во главе с дофином Карлом.

    В 1419 Арманьяки организовали убийство Жана Бестрашного, после чего взаимная вражда достигла особого ожесточения. Бургиньоны спровоцировали новое вторжение англичан (1415) и вместе с королевой Изабеллой едва не покончили с французской государственностью как таковой. После договора в Труа в 1420 году бургиньоны становятся союзниками англичан. Карта Европы и вся её дальнейшая история могла бы стать совершенно иной, если бы враждующим сторонам не удалось заключить Аррасский договор (1435 год). Англию опять кинули. По условиям договора герцог Бургундии Филипп III Добрый признал короля Франции Карла VII своим сюзереном, взамен получив независимость и присоединив к своим владениям Пикардию. После чего англичане стали на сцене лишними и бургундцы с французами совместными усилиями выпроводили их обратно на Остров.

    Таковы наблюдаемые на сцене события сего спектакля. Чтобы разобраться в их реальной подоплеке, вспомним, что в это время происходило за кулисами у взрослых, в Северной Италии. А там происходила титаническая борьба Венеции с беспрецедентно усилившимся Миланом. Теперь Милан заступил место Генуи в роли главного врага Вечной Республики и пытался вырвать пальму мирового первенства у тогдашней Владычицы морей. В 1388 году Милан и Венеция поделили территорию Падуи и обрели общую границу. Война становилась неизбежной.

    Миланом тогда правил род Висконти, могущество которого росло и росло. В 1395 году правители Милана получили титул герцогов. Милан теперь контролировал Геную, генуэзцы продолжают сражаться против венецианцев – но уже не за себя, а за интересы Милана. О первом герцоге Миланском Норвич в «Истории венецианской республики» говорит просто и без обиняков: Джан Галеаццо в то время был самым могучим повелителем Европы, гораздо сильнее, чем Ричард II Английский И, добавим, если и не «гораздо», то все-таки посильнее, чем французский король или германский Император. Таким был расклад сил в Европе до XVI века. Центром мира в тот момент была Северная Италия, самыми сильными государствами – Венеция и Милан, а Франция с Англией были глухой периферией, докуда лишь докатывались волны действительно серьезных конфликтов. Изучать историю XIII-XV веков надо начинать с Италии, с конфликтов между итальянскими Городами, а уже отталкиваясь от Италии, зная основной расклад сил, смотреть на все прочие побочные мелкие провинциальные конфликты вроде Столетней войны.

    Конфликт между Венецией и Миланом начался в 1390. Обратимся к книге Норвича: Франческо Новелло… собрал временный союз против Висконти и стал главным его идейным вдохновителем. Вместе с ним самим, Флоренцией и Болоньей в союз входили Франческо Гонзага Мантуанский, Кан Франческо Веронский (обездоленный сын Франческо делла Скала) и герцог Роберт Баварский. Теперь им требовалась еще и поддержка Венеции. Тут уж Венеция не колебалась. Всего два года назад Джан Галеаццо был ей союзником, а Каррара — заклятым врагом. Но верность — роскошь, которую не могло себе позволить ни одно итальянское государство. Дипломатия основывалась на сохранении баланса сил путем стравливания одного врага с другим. Венеция легко и непринужденно сменила сторону, вступила в союз и охотно предоставила Франческо Новелло и молодому Антонио недавно отвоеванный Тревизо в качестве базы для действий против Падуи.

    Откровенные военные конфликты между Венецией и Миланом занимают сравнительно небольшой промежуток времени, с 1423 по 1433 годы. За это время имели место три войны, которые Венеция провела с переменным успехом. Остальное время Венеция натравливала на Милан другие итальянские города-государства и поддерживала его противников дипломатически и экономически.

    На этой карте можно видеть герцогство Миланское (Herzogtum Mailand) около 1400 года, когда Джан Галеаццо был на вершине своей славы.

    А в целом борьба Венеции (в союзе с Флоренцией) против Милана длилась до 1447 года и окончилась превращением герцогства Миланского в Амброзианскую республику (1447-1450) с последующим закономерным ниспадением оной республики под власть Флоренции. Это венецианский стиль борьбы, фирменный стиль, в общих чертах разработанный, как видим, ещё в Средние века.

    Кто же победил в этом многостороннем конфликте? Как ни странно, победила в нем Флоренция. Собственно, именно отсюда начинается необыкновенное возвышение флорентийского дома Медичи, которое привело двух её представительниц на французский престол. Венеция постоянно действовала руками Флоренции, у неё за спиной. И кончилось это тем, что поверженный Милан сделался добычей Флоренции. Флорентийцы посадили на место рода Висконти новый род – Сфорца. И вскоре Милан в союзе с Флоренцией уже сражался против Венеции.

    В четвертой и последней кампании против Милана сражалась уже не Венеция, а первый Сфорца, о котором можно сказать только, что этот человек всю жизнь сражался сам за себя: с 1419 года Франческо Сфорца воевал вместе с отцом, заслужив славу тем, что мог голыми руками сгибать металлические бруски. Позже он показал себя профессиональным тактиком и очень способным лидером на поле боя. Он поочередно служил в неаполитанской армии, у римского папы Мартина V, у миланского герцога Филиппо Мария Висконти.

    В 1431 году Франческо Сфорца оставил войско папского государства и повёл армию Милана против Венеции. в 1433—1435 годах Сфорца сражался против Папского государства на стороне Миланского герцогства, но, завоевав Анкону в Марке, он перешёл в другой лагерь, получив титул подесты города из рук папы римского Евгения IV. В 1436—1439 годах Сфорца воевал попеременно за Флоренцию и Венецию.

    В 1440 году феодальные владения Сфорца в Неаполитанском королевстве были оккупированы королём Альфонсом I. Тот был вынужден примириться с Филиппо Висконти, чтобы вернуть свои земли. В 1442 году, объединившись с Рене Анжуйским, претендентом на неаполитанский трон, он выступил в Южную Италию. После неудач в неаполитанском походе Сфорца с помощью Сиджизмондо Пандольфо Малатесты (который был женат на его дочери Полиссене) и венецианцев разбил войска кондотьера Никколо Пиччинино, занявшего владения Сфорца в Романье и Марке, и вернулся в Милан.

    Затем Сфорца пришлось воевать сначала с Франческо, приёмным сыном Никколо Пиччинино, а затем против союза Висконти, Евгения IV и Сиджизмондо Малатеста (якобы убившего Полиссену, дочь Сфорца). Из этого противостояния кондотьер снова вышел победителем, снова не без помощи венецианцев. В обмен на расторжение союза с Венецией Франческо Сфорца получил звание главнокомандующего (capitano generale) войсками Миланского герцогства.

    После смерти герцога Висконти в 1447 году, не оставившего наследников мужского пола, в Милане вспыхнул конфликт, целью одной из сторон которого было восстановление Амброзийской республики. Сфорца стал сеньором нескольких городов герцогства.

    По прошествии нескольких голодных лет в 1450 году в Милане вспыхнул бунт, и сенат города решил передать герцогство Сфорца. В правление Францеско Сфорца в Милане во главе Флоренции фактически стоял Козимо Медичи. Между двумя этими правителями завязалась дружба. Сфорца поставил себе целью покорить одно из владений Анжуйского дома — Геную. И ему это удалось: в 1461 в городе поднялось восстание, новым дожем был избран Спинетта Кампофрегозо, ставленник Сфорца. Сфорца оккупировал Геную и Савону к 1464 году.

    В старости Сфорца страдал отёками и подагрой. В 1462 году распространился слух о том, что он мёртв, в результате чего в Милане начались беспорядки. На самом деле герцог умер только через четыре года.

    Вот такая запутанная история, подтверждающая старое правило, что большой политик всегда воюет по сути только на одной стороне - своей собственной. Сфорца, как видим, много и охотно использовал Венецию и позволял ей себя использовать, однако в конце концов оказался на стороне её противников. Ничего личного, просто политика: мог ли хозяин Милана и Генуи оставаться союзником Венеции?

    Итак, разобравшись в общих чертах в итальянских делах интересующей нас эпохи, составлявших тогда суть и содержание Европейской политики, вернемся теперь к частному и к периферийному конфликту, именуемому Столетней войной. Не является ли конфликт арманьяков с бургиньонами одним и побочных фронтов в противостоянии Венеции и Милана? На первый взгляд, такое предположение может показаться ну совершенно безосновательным. Но обратимся к фактам.

    Итак, у бургиньонов и арманьяков всё начинается с того, что в 1407 году герцог Бургундии Жан Бесстрашный организовал убийство герцога Людовика Орлеанского. Присмотримся к биографии Людовика Орлеанского. Первое, что нам бросается в глаза – это фигура его жены. Фамилия этой женщины, как ни странно на первый взгляд - Висконти: Valentina Visconti; 1370,Милан — 1408,Блуа Её отец – тот самый Джан Галеаццо Висконти, первый герцог Милана, которого историк Венеции англичанин Джон Норвич назвал «самым могучим повелителем Европы, гораздо сильнее, чем Ричард II Английский». Это всего лишь совпадение, не так ли?

    Мать Валентины Висконти – французская принцесса, Изабелла Валуа, дочь французского короля Иоанна II Доброго, который проиграл битву при Пуатье (1365) и был взят Черным Принцем в плен и отвезен в Лондон. Он был отпущен из плена под залог собственного сына, однако сын из-под стражи бежал, и наш рыцарь добровольно вернулся в Лондон, где вскоре "умер от неизвестной болезни". В общем, довольно известный человек, по странному недоразумению даже более известный современным историкам, чем сам Джан Галеаццо Висконти. Не спрашивайте меня, почему это вдруг французскую принцессу отдали замуж в какую-то дыру на край света, в герцогство Миланское…

    Итак, наша Валентина Висконти - единственная дочь «самого могучего повелителя Европы» Джан Галлеаццо Висконти, первого герцога Милана, и французской принцессы Изабеллы Валуа (дочери Иоанна Доброго). В 1386 году при благословении папы Климента VII был заключён контракт: невеста получала город Асти, графство Верту, 450 тыс. флоринов, ювелирных изделий на 75 тыс. флоринов и право на наследование Милана. Тем не менее, Джан Галлеаццо не позволил пока своей дочери покинуть Милан, ссылаясь на её юный возраст. Свадебные церемонии состоялись в Милане только 8 апреля 1387 года. На самом деле миланский герцог надеялся, что его новая жена Екатерина разрешится от бремени мальчиком, что позволит изменить брачный договор. И действительно, 7 сентября 1388 года у Валентины родился брат, Джованни Мария, и положение брачного контракта по поводу наследования были пересмотрены. Наконец Валентина была отправлена к мужу в сопровождении своего кузена Амадео VII, графа Россо, везя с собой значительное приданое и венчание свершилось в Мелёне 17 августа 1389 года. Да, явно не спешил «самый могущественный повелитель Европы» выдавать свою дочку за брата французского королька. И условия брачного договора писал так, как ему заблагорассудится. А жених мог и подождать три года, никуда он не делся бы…

    Но кому-то налаживание новых и новых родственных связей между Миланом и Парижем было не по нутру: Валентину обвинили в попытке отравления дофина и наведении порчи на короля. Королю действительно становилось лучше в присутствии Валентины или её мужа, что приписывали колдовству и чёрной магии. После каждого нового приступа безумия короля положение герцогини Орлеанской становилось всё более шатким, королева Изабелла и старая герцогиня Бургундская, ненавидевшие Валентину, добились от герцога Орлеанского и королевского совета сначала удаления герцогини Орлеанской от двора, а весной 1396 — её изгнания из Парижа. Изгнание Валентины совпало с переориентацией французской политики на союз с Флоренцией вместо Милана. Напомню, что Флоренция была в то время союзницей Венеции в борьбе против Милана. Сколько бывает в истории удивительных совпадений, не правда ли?

    Известно, что муж Валентины, Людовик Орлеанской, заключил союз со своей невесткой королевой Изабеллой и помогал ей против бургундцев. Ходили даже даже слухи об их любовной связи. 23 ноября 1407 королева Изабелла родила своего последнего ребёнка, который скончался несколько часов спустя. В тот же день её деверь Людовик был убит в Париже по приказу бургундского герцога Жана Бесстрашного. Справимся, что такое это Изабелла Баварская. Ага, оказывается, она по матери тоже Висконти - дочь Таддеи Висконти, из того же Миланского дома. Сколько странных совпадений, не так ли? Мало брату короля, Людовику Орлеанскому, жены из рода Висконти, он ничтоже сумняся заводит себе ещё и любовницу из того же рода, жену своего брата-короля.

    После убийства мужа Валентина отправилась в Париж к королю, с просьбой о наказании виновных. Никакого возмездия за признанное убийство не последовало. Почему же это король не стал мстить своему дяде за убийство своего брата? Есть о чем подумать, тут материал для Достоевского. Подумайте: все лица, (кроме великого воина Сфорца, ставшего герцогом Милана вместо Висконти), являются близкими родственниками. Это всё одна семейка. Валентина пережила своего мужа примерно на год, скончавшись в Блуа в возрасте 38 лет. На смертном одре она заставила детей поклясться поддержать величие своего дома и отомстить за убиение отца. Говорят, умерла с горя. Но зная подробности дела, трудно не допустить, что тут могли использоваться и более сильнодействующие средства.

    С этого начинается противостояние бургиньонов и арманьяков, которое и было, как мы уже видели, основным мотивом Столетней войны на её втором этапе. Отметим мимоходом, что наследные права Валентины Висконти на Милан впоследствии стали поводом к Итальянским войнам Франции (1494-1559), с которых, собственно, и начинается Новое время – знакомая нам по опыту эпоха, когда реальную политику делают уже не города-государства, а просто государства.

    Так что Валентина Висконти во всей этой истории фигура неслучайная и немаловажная. Познакомившись с нею, мы вправе предположить, что за плечами Орлеанского дома в XV веке стоял Милан. Милан сменил Геную в роли основного противника Венеции. Но даже зарывшись в такие дебри, мы обнаруживаем в качестве основного претендента на роль главного кукловода опять-таки не Венецию, а Флоренцию. Арманьяки ориентировались на Милан, Бургиньоны – на Флоренцию. В конце концов, как мы помним, Милан и Флоренция стали союзниками в борьбе против Венеции. Ну, а арманьяки объединились с бургиньонами в борьбе против Англии, что и привело Францию к окончательной победе над Англией в Столетней Войне.

    И вот ведь, как ни крути, снова и снова получается, что за спиной Англии, по логике вещей, должна обнаруживаться Венеция. Помните? Когда герцог Бургундский предал Англию, англичане устроили карательную экспедицию против Фландрии, сделавшись на тот момент противниками Бургундского дома. Это важный эпизод, который показывает, что, хотя Англия на протяжении почти всех событий Столетней войны играет в пользу Фландрии, она всё-таки не являлась простой марионеткой Фландрии. Фландрия не годится на роль кукловода. А вот Венеция – очень даже годится. Хотя прямые доказательства этому найти очень трудно. Люди умели прятать концы в воду.

    --- У Тилли есть схемка - граф союзников и противников в европейских войнах - по которой ясно, что практически каждая война в Европе была на самом деле общевропейской. Здесь то же самое, но куда ярче и образней. Следующий ход - роль итальянских банкиров в войне Испании с Нидерландами :) Тилли "Принуждение, капитал и европейские государства", М., "Территория будущего", 2009, стр.255

    --- Круто. Есть о чем подумать. НО мне кажется, он зря взял такой БОЛЬШОЙ промежуток времени. С 1496 по 1514 прошло ОЧЕНЬ МНОГО времени. Это РЕВОЛЮЦИОННАЯ эпоха. За эти 18 лет лицо Европы изменилось. И потом, обязательно надо отслеживать внутренние госперевороты.

    --- Недоделив между собой Бургундию, Валуа и Габсбурги схлестнулись между собой. Имела место глобальная война, которая потрясла всю Европу и главное - Италию. И это была, как мне кажется, первая большая война, в которой воевали между собой не итальянские города чужими руками, а именно дом Валуа с домом Габсбургов. Венеция выкарабкалась из этой ситуации с огромным трудом- не на белом коне, а ощипанная и вся в синяках. Вместо оси Венеция vs Ломабрдия земной шар вдруг начал поворачиваться вокруг оси Мадрид vs Париж. Добавь к этому, что одновременно происходила такая мелочь, как завоевание европейцами Америки. Кстати, книгопечатание набрало силу тоже в это же время. Масштаб происшедших изменений зафиксирован в исторической науке специальным термином. Кончилось "Средневековье", началось "Новое время".

    --- Мир, может быть, и вздрогнул, но на таймлайне это не слишком отразилось. Открытие Америки до, начало Реформации после, а с 1494 по 1514 - тишь да гладь :)

    --- К слову, открытие Америки (а хуже того - морского пути в Индию) было главным ударом по Венеции. До того она была в самом перекрестье всех торговых путей и вдруг оказалась на окраине мира. Вдруг оказалось, что наиболее выгодны расположены Испания и Португалия! Но главный удар по Венеции нанес все-таки не Колумб, а Васко да Гама. Цитирую Норвича: 9 сентября 1499 года, как раз в то время, когда к Риальто добрались ужасные новости от Сапиенцы, Васко да Гама причалил в Лиссабоне, окончив свое путешествие в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. Да Гама не первым обогнул этот мыс. Эта заслуга принадлежит его соотечественнику Бартоломеу Диашу, совершившему легендарное плавание тринадцатью годами раньше. Однако Да Гама первым из европейцев добрался до Индии морским путем. Тем самым он нанес сокрушительный удар венецианской торговле. Средиземноморский торговый путь на Восток утратил свое значение. Никогда уже восточные купцы не будут перегружать свои шелка и пряности в Суэце... Никогда уже не доверят они своих товаров медленным и ненадежным караванам верблюдов, каждый год бредущим через Центральную Азию в Китай. Теперь один корабль мог доставить товар от порта отправки до порта назначения... Международной расчетной палатой теперь стал Лиссабон. Он располагался ... ближе к Лондону и ганзейским городам, чем Венеция, путь к нему был безопаснее от пиратов, а товары, которые шли через него, были дешевле, потому что их не облагали налогами всевозможные восточные правители, через земли которых проходили торговые пути. Да, перемещаться в Португалию и в Антверпен. Сначала в Португалию, потому что Голландия попала в руки Габсбургов, а Габсбурги резко вышли из-под контроля, стали сами с усами. А в проигравшей 100-летнюю войну Англии сидит французский ставленник, Тюдор. Правда, Франция пока созюзница - ей самой пришось ой как туго в борьбе с Габсбургами - про это я уже сказал. Потому начинать надо было с Франции. Прежде всего, конечно, пустить в Империю яду протестантизма.

    --- Следующий ход - роль итальянских банкиров в войне Испании с Нидерландами :)

    --- На самом деле вначале надо разобраться с итальянскими войнами Франции, в которых Франция продулась в пух и прах. Из Столетней войны она вышла стопроцентной победительницей, а потом ещё и Бургундию вернула (без Фландрии, правда). Французы вознеслись до небес и решили стать главными. Но Венеция умудрилась использовать это настроение французов в свою пользу. Как раз в это время вся Италия объединилась против Венеции, причем к делу была привлечена чуть не вся Европа. Так вот, Венеция умудрилась вступить в союз с Францией против всех. В результате Францию вздули, в Венеция осталась как бы в стороне. А чтобы оградить себя от дальнейших посягательство со стороны Европы, венецианцы придумали протестантизм. Европа увязла в религиозных войнах и всем стало не до Венеции.